Но, вот проходит какое-то время. Как вы понимаете, оно проходит не бесследно. От золотистой курицы остаются уродливые кости, салатницы наполнены гнетущей пустотой с разводами майонеза, скатерть заляпана…
У человека, у которого, вместо праздничного стола была одна лишь бутылка, она же и осталась. Только теперь она пустая или на дне плещется что-то жалкое, устрашающе недостаточное, чтобы дотерпеть, дожить до волшебника на голубом вертолете. Некогда целая пробка теперь лежит где-то рядом (или в урне), развороченная, смятая. Нетвердая походка превратилась в бесформенную тушу, которая только и может, что пускать слюни, смотря разочарованными глазами на окружающий мир.
Возможно ваш алкоголизм гораздо гламурнее и вместо опустевших мисок, вы видите беспорядок президентского номер пятизвездочной гостиницы или разгромленное поместье с неровно висящими подлинниками импрессионистов на стенах. От этого, мало, что меняется. Я имею ввиду – не меняется ощущение «все не так». Праздник закончился, волшебник не прилетел, никто не позвонил и не предложил наследство, работу, контракт, любовь, дружбу…
Наступает разочарование «все не так». Опустевшие салатницы, грязная скатерть, смолкшие звонки гостей в прихожей и… о, ужас, – пустые бутылки – это не просто то, что нужно помыть, постирать или выкинуть. Это крушение надежд. Разрушение «ух, ты!», к которому так долго готовились. Не важно, пусть это было заурядное застолье по поводу какого-нибудь праздника, поход за бутылкой, празднование миллениума в замке… не важно, механизмы все те же.
Вслед за которыми идет желание все разрушить, а главное – себя. Потому, что если «все не так», то, что тогда остается, как ни «ну и к черту».
***
В связи с темой застолья, я вспоминаю праздники у прабабушки. Ее квартира, сама по себе, как будто, была спроектирована для алкогольной «драматургии».
Длинный коридор, по которому, я, маленький, мог даже кататься на велосипеде, своей гулкостью, при раздающихся звонках в дверь, взывал к тому, что в гости пришли волшебники, деды морозы, феи.
Дверь открывалась с благородным скрипом, подбитая толстой кожей. Возможно, вы прочитает это в то время, когда уже не встречаются входные двери, обитые кожей, и вам покажется это странным. Но, тогда так часто делали, и этот благородный звук, словно открывают старый добротный сундук с сокровищами, невозможно забыть.
Коридор вел в большую комнату, с застекленным сервантом с одной стороны стены, диванами с другой и панорамным балконом, из которого был виден весь центр Москвы. Этот балкон и этот вид, в котором небо не заслоняли другие здания, как будто, сам располагал к тому, чтобы там сел вертолет с волшебником. Или, наоборот, с этого балкона можно было пуститься на воздушном шаре на встречу приключениям в страну Оз.
Слева от двери, где я обычно сидел во время застолий, был камин. Электрический и довольно безвкусный (других тогда не было), но ненастоящие золотые искры, которые летели между черно-алых пластмассовых углей, в сочетании со звоном посуды и шумом разговоров, оставляли ощущение того, что это волшебный очаг, ничуть не хуже, чем в истории про Буратино.
Возможно, кто-то скажет, что все это – плод детского воображения. Но, мне кажется, это как раз тот самый случай, когда детское воображение делает обостренным то, что взрослые чувствуют не так остро. И я думаю, что многочисленные родственники и друзья, собиравшиеся в этой комнате, проходящие через длинный гулкий коридор – ровно так же, как и я, увидев уставленный стол и многочисленные бутылки, смотря на город через большие окна, в глубине души, ждали волшебника.
Под стать, были и разговоры. Прабабушка, единственная среди присутствовавших, кто застал жизнь нашей семьи до революции, всегда начинала с рассказов «как было». И хоть, уже перешагнув за восемьдесят лет, ее истории, раз от раза, мало, чем отличались. Но, несмотря на это, каждый в той комнате, слушал их, почти как в первый раз. Смотря на хрусталь, еще полные салатницы, бутылки, чистые тарелки и вилки.
Символично в этих застольях было и то, что вслед за наступлением стадии «все не так» и подкрадывающейся «ну и к черту», все время что-то билось. Я не помню ни одного застолья в доме прабабушки, когда кто-нибудь что-нибудь не разбил. Были отдельные «яркие» случаи, в один из которых, кто-то выстрелил в люстру, и мелкие осколки осыпались во все недоеденные блюда. И другой случай, когда мой отец, большой любитель участвовать во всем, что касается «все не так», бросил стул в сервант (уж не помню, что конкретно его так расстроило), само собой, разбив и стекла дверец и все содержимое внутри.
Я помню, как один раз подошел к отцу, перед очередным застольем, и задал ему детский и очень жестокий, своей мудростью, вопрос: Привет. А что ты сегодня разобьешь!?