— Спасибо, Лена! — рассмеялся Родион. — Утешения принимаются с благодарностью.
Алле дали премию. Титу Колодезному повысили гонорарную ставку, опасаясь, что его переманят конкурирующие издательства. Так и случилось: Родиона засыпали предложениями, одно выгоднее другого. Просили в том же русле — боевик, курсив, матерщина.
Алла ликовала и рассуждала об экзистенциальном опыте русского народа, воплотившемся в табуированной лексике. Но Родион наотрез отказался работать в предложенном направлении.
— Воробей! Я поганить русскую словесность не желаю!
— Ты не понимаешь! — возмущалась Алла, которой очень хотелось славы. — Завтра в издательстве найдут другого Тита Колодезного, он станет шлепать романы и пользоваться твоими лаврами!
— Флаг ему в руки! Я в знаменосцы похабщины не рвусь. Я могу писать пустоголовые детективы, могу в устной речи с близкими людьми подпустить словечко! Но ковать славу на матерщине! Охотников хватает. Завтра найдется какой-нибудь доморощенный маркиз де Сад, помноженный на Чикатило, и опишет, как приятно старперу насиловать младших школьниц. Будут книжку покупать? Взахлеб! Новым Набоковым назовут, «Лолиту» вспомнят. А его надо прилюдно, на площади, кастрировать — на глазах у поруганных детей и несчастных родителей.
— Родик! Но область литературы, экспрессия, заключенная…
— Заткнись и не рассказывай мне о литературе! Кому не хватает такой экспрессии, пусть ходит по общественным сортирам и на стенках читает. А мне не хватает хорошего ужина. Мы сегодня есть будем? Или опять в меню хрен с приветом?
Алла отправилась на кухню придумывать ужин. Ах, как бы ей хотелось самой подхватить взметнувшееся тиражами знамя Тита Колодезного! Но к сожалению, Алла была способна только описать женский туалет, осовременить русские пейзажи, сворованные у великих писателей XIX века, и — высший пилотаж — скомпоновать эротические сцены, взяв за основу любовные романы нескольких американских плодовитых, как крольчихи, писательниц.
Она решила не торопить события. Вдруг Родион передумает? А пока организовать вечеринку. Убить двух зайцев: отметить новоявленный бестселлер и познакомить Лену с мужчиной, который способен вернуть подруге пошатнувшееся женское самоуважение.
— Художник Федот Сворыгин, — делилась Алла с Родионом за ужином, состоящим из быстрой в приготовлении и химической на вкус импортной лапши, — для Лены сложноват будет. Ей не понять его творческой манеры. Когда я рассказывала, что Федот рисует собак с вывернутыми внутренностями, она предложила вызвать к нему в мастерскую членов общества защиты животных.
— Федот, да не тот, — согласился Родион.
Тут же выразил сомнение:
— Воробей! Ты какую-то муру затеяла. Лена Соболева не по части амурных интрижек.
— Игорь Шульгин! — продолжала Алла, не вслушиваясь в комментарии. — Поэт и вообще импозантен, если не перепьет. Заворожит Лену стишками. Нужен именно человек творческий. Чтобы она увидела разницу между каменноголовым инженером и личностью одухотворенной.
— Языком молоть — не членом орудовать, — цинично напомнил Родион. — В прикладной сфере поэты технарям проигрывают. Скажем честно, в подметки не годятся.
— Пусть это будет не физическое совращение, а духовное, интеллектуальное! — мечтала Алла.
— Тут наши пострелы, — согласился Родион, — поспели. Поэты заморочили бабам голову на три века вперед, инженерам и не снилось.
ПРОХОЖИЙ В ПРИХОЖЕЙ
Лена готовилась к вечеру у Аллы с лихорадочностью гимназистки перед первым балом. Ей нужно было доказать самой себе, что она все еще привлекательная женщина. Но убедиться в этом можно было только при помощи окружающих, в особенности, говоря честно, — мужчин.
Это был ее первый выход в свет в новом обличье. Лена перерыла свой гардероб, но дочь забраковала все наряды.
— Смешение стилей, — качала головой Настя, — как будто ты раздела в подъезде какую-нибудь мать семейства.
— Я и есть мать семейства.
— С такой прической?
Лена примерила Настины юбки, узкие и короткие, и пришла в ужас. Разглядывая себя в зеркале, она поразилась тому, как легко одежда превращает добропорядочную женщину в пошлую кокетку.