Игорь отошел в противоположный конец комнаты, как-то по-ленински захватил одной рукой на груди рубаху, а другую отвел за спину. Вонзил взгляд в Лену и принялся читать:
Несколько секунд все молчали, как бы переваривая услышанное. «Жалко котеночка, — подумала Лена. — Только почему он скулит? Скулят собаки. Ничего не понимаю».
Заговорила Алла:
— Потрясающе, Игорек, ты создал всепоглощающий образ! Краткий миг от рождения до смерти, от счастливого вздоха до…
— Параши, — подсказал, усмехнувшись, Родион.
— Примитивный размер, пыльный ямб и глубокая мысль, — обронила худая дама в очках. — Это ново.
— Хороша концентрация идеи, — поддакнул спутник очкастой, — именно так и надо писать теперь: в одном слове заряд романа.
«Какая я отсталая, — сетовала мысленно Лена. — Мне Пушкин нравится, Блок, а в этой поэзии ни бельмеса не смыслю».
Она пожаловалась на свое невежество Алле, когда они отправились на кухню готовить ужин.
— Главное в поэзии суггестивность и импрессионистичность, — объяснила Алла.
— А по-русски?
— Внушение, наваждение, чувство, которое вызывают у тебя звуки, ритм.
— Но у меня они ничего не вызывают!
— Крепись, это не сразу приходит. Главное — хвали автора, говори, что от его поэзии балдеешь. Что мы можем соорудить из имеющихся продуктов?
Если к Лене собирались прийти гости, она за два дня начинала жарить, парить, варить студни, крутить голубцы, шинковать овощи, печь пироги и украшать торты. К приходу гостей валилась с ног, но стол прогибался от разносолов.
Алла никогда не утруждала себя кулинарным подвижничеством, хотя следила, чтобы спиртного было вдоволь. Голодный гость не страшен, а вот недопивший!
Она вытащила из холодильника пакет с мясом. Сквозь мутный полиэтилен кровавопромокше просвечивал магазинный ценник: «Фарш котлетный “Новинка”».
— Будем делать рулет, — решила Алла. — Назовем его «Прохожий». Нет, Игорь обидится.
— «Отхожий», — уточнила Лена. — Посмотри, какого цвета фарш, его нельзя есть.
— Нормального цвета, государственного. Распластаем массу большим блином. Ногти у тебя — сила. Сколько стоят?
— Конкурсный образец, — сказала Лена, выковыривая фарш из-под искусственных ногтей. — На мне опыты ставили. А что в начинку?
— Посмотрим, что имеем. — Алла присела у раскрытой дверцы холодильника. — Так, каша гречневая, утренняя, годится. Что в баночке болтается? Горошек зеленый, идет. Лучку порежь. Мало получается. Заглянем в шкаф. Ты гляди, изюмчик, его туда же.
— Алла!.. — ужаснулась Лена. — Каша на молоке плюс горошек и изюм — от такой смеси у гостей в кишечнике случится революция! Они вздуются как воздушные шарики!
— Ничего, не улетят. Сейчас в духовочке запечем. Заворачивай, заворачивай, не морщись. Потом на блюдо положим, вокруг огурчики, помидорчики — пальчики оближут. Я тебе гарантирую. Готово? Все, пошли общаться. Теперь главное не забыть, а то сгорит.
Стараниями Аллы Лена оказалась тесно усаженной на диван рядом с поэтом Шульгиным. Он был немногословен, только смотрел на Лену, как бы ожидая чего-то. «Надо стихи похвалить», — сообразила она.
— Мне очень понравилась ваша поэзия, — выдавила Лена, — так импрессионистично и…
Второе слово она забыла.
— Вы тонко понимаете, — зашептал в ответ поэт. — Предчувствую в вас тонкую душу. Ах, какой запах от вас исходит, он кружит мне голову.
Шульгин уткнулся ей носом в плечо и шумно засопел.
Лене стало неловко. «Моль ты, что ли, — подумала она, — нафталин тебя притягивает».
И осторожно отлепила от своего плеча мохнатую голову.
— С каких языков вы переводите? — спросила она.
— С удмуртского, нанайского, башкирского.
— Все их знаете? — поразилась Лена.
— Нет, конечно. Зачем? Есть подстрочники. Это вообще было в прошлые времена, когда издавали творчество малых народностей. Перевод как способ самовыражения меня не привлекает. Истинное вдохновение индивидуалистически рефлекторно.
— Да, конечно, — кивнула Лена, делая вид, что поняла мысль поэта.