И снова Гене, будто соединенному с ней общей системой кровообращения, передалось ее чувство горячего тока в сосудах. Однажды Геннадию делали укол в вену, медсестра предупредила, что он ощутит жар. И действительно, по мере того как лекарство входило в кровь, горячая волна поднималась по руке и расплывалась по телу. И сейчас было похоже — без инъекций, но горячо обоим.
— Пока! До свидания! — Мила, преодолевая его легкое сопротивление, забрала руку, отлепила от его лица.
Она села в машину, водитель захлопнул дверь. Гена согнулся в поясе, чтобы его лицо оказалось напротив тонированного стекла, за которым только угадывалась Мила. «Я тебя люблю!» — беззвучно, но ясно артикулируя губами, произнес он. Говорил собственному отражению на графитово-черном стекле, как бы в пустоту. Но Мила его видела отлично и знала, что он рассмотреть ее лица не может.
Машина отъехала, а Гена продолжал стоять в согбенной позе.
— Мужик! Ты охренел? — послышался голос продавщицы цветов.
Гена разогнулся и повернулся к ней.
— Ты мне сколько заплатил? Десятку! — Она трясла в воздухе купюрой. — А букет стоит пятьсот! Я уж не стала при даме тебя позорить. Гони деньги!
Он достал и очистил бумажник, вывернул карманы — набралось семьдесят три рубля.
— Нет! Ну я не знаю! — бушевала цветочница. — За свою же доброту и мне расплачиваться! Вот так поверишь людям! Женщина на машине, с водителем, по всему видать, обеспеченная. Я думала, и кавалер у нее подходящий, состоятельный. А ты! Не по сеньке шапка!
— Спокойно, девушка (ей было за пятьдесят), не нервничайте! — Гена принялся расстегивать браслет часов. — Вот, возьмите! Корпус позолоченный, двенадцать камней, коллекционная партия фабрики «Полет», — слегка приврал он. — Могу еще предложить донорскую почку. Нет, почку я уже кому-то обещал.
— Я не мародерка, — сказала цветочница, пристально рассматривая часы. — А сколько они стоят?
— Верных триста баксов! — заверил Гена. — Будьте здоровы, берегите легкие от простуды! Привет мимозам!
В метро он обнаружил, что у него нет проездного билета, денег, соответственно, тоже.
Пришлось вспомнить старый студенческий прием с перепрыгиванием через турникет.
Гена не боялся, что его схватят и отведут в милицию. После такого вечера можно и в каталажке посидеть.
АРХИВАРИУС
В архиве Лена не стала обращаться к начальнику хранилища, решив, что с работниками среднего звена скорее найдет общий язык.
Таким работником оказалась архивариус Анна Ильинична. Хотя название ее должности было звучным, гречески-античным, сама Анна Ильинична производила впечатление кладовщицы на заштатном окладе. Невысокого роста, полноватая, в застиранном синем рабочем халате поверх платья, с хмурым лицом и старушечьим гребнем на макушке.
— Никакие дела не выдам, — заявила Анна Ильинична, — без специального разрешения с тремя подписями и печатью. Приемные дни — понедельник и вторник.
Она привычным жестом вытащила гребень, провела по голове и воткнула его на прежнее место над скрученной в пучок жиденькой косицей.
— Понимаете, — уговаривала Лена, — мне очень нужно. У меня большие неприятности на работе.
— Ваши проблемы, — отрезала Анна Ильинична.
Выражение это она подхватила в отечественных сериалах, которые заполонили телевидение. А их создатели соответственно переняли у зарубежных, попросту — слямзили ввиду лаконичности и смысловой удобности.
Но ведь что русскому в веселье, то американцу гвоздь в печенку. И наоборот. Никогда прежде русский человек не говорил другому: это твои проблемы. Он мог чужие проблемы из вредности усугубить, мог пообещать помочь и не сдержать слова; пожать плечами, если не слушались его толковых советов: ну, тебе жить! Но в глаза заявить человеку: твои беды мне побоку, моя хата с краю? Да только самый подлец законченный мог такое сказать.
Оттого, что у нее вырвалось чуждое и, как на грех, приклеившееся на язык выражение, Анна Ильинична посуровела еще больше. Не глядя на Лену, перекладывая какие-то бумажки, сказала: