Сергей какой-то чудаковатый, вечно мятая рубашка в клеточку, светлые льняные брюки, сумочка с карандашами и углем. Кажется, этот уголь везде, даже у меня на столе, и то почему-то оказывается. Да, у всех свои причуды, у женщин косметичка, у него карандаши.
— Ну так что же ты скажет? — вроде бы не громко спросила я.
— Что? — от испуга вскрикнул он.
— Я вообще тут! — и чуть нахмурив брови, посмотрела на него.
— А… — Протянул он и, не обращая далее на меня внимание, продолжил что-то там черкать.
— Что а? — возмутилась я.
— Завтра и закончим, — как ни в чем не бывало ответил он.
— Завтра?
— Ну да, Лешка так и сказал, утро вечера мудреней, разберемся поутру.
— Так и сказал? — удивилась я.
— Да, а ты не слышала? — не отрывая взгляда от листа, ответил он.
Нет. Я похоже ничего не слышала, и вообще, меня это уже раздражать стало. Сергей младше меня, я, наверное, уже школу закончила, а он только в третий класс перешёл. Мне уже за тридцать, считаю себя солидной дамой, матерью, женой и начальником. Сергей хоть и подрабатывает у нас, сам же преподает в институте искусств. Я никому на работе не позволяла с собой разговаривать на «ты». Встала и решительно подошла к нему, протянула руку, требуя, чтобы он отдал то, что рисовал все совещание.
— Я жду! — требовательно заявила я.
— Что? — чуть растеряно, кашляя, ответил он.
— Твой эскиз, ведь именно этим ты целый час занимался, верно? — спросила и тряхнула ладонью от нетерпения.
— Ну, в общем да, — промямлил он, — но не совсем, он еще не закончен.
— Ничего страшного, давай.
— А может не надо? — заискивающе спросил он.
— Ничего страшного, разберемся, — и чуть нагнувшись, быстро подцепила лист бумаги и вытащила его из папки.
— Ну, я пойду? — соскочив и как мальчишка пятясь к выходу, сказал Сергей.
— Стой! — почти крикнула я. — Что это?
Я смотрела на рисунок. Почувствовала, как медленно, откуда-то снизу, меня начал наполнять гнев. Пальцы заметно задрожали, а голос был готов вот-вот сорваться в истерический вопль.
— Я же говорил, что он не законченный, — понимая, что отступать уже поздно, Сергей быстро подошел и, ткнув пальцем в рисунок, стал пояснять. — Вот тут надо оттенить, а тут немного лишнего, характер что ли надо, и взгляд, э… Лично мне нравится, а вам?
— Что? — растерянно спросила я.
— Взгляд.
— А… ну да, — удивительно, но злость, что кипела еще секунду назад, куда-то испарилась. — Неплохо, — я посмотрела ему в глаза, он засмущался. — Хорошо, — Сергей краешком губ улыбнулся.
— Можно я возьму его и доделаю? — и уже хотел было взять рисунок, но я резко отдернула его.
— Еще есть компромат?
— Что?
— Я спрашиваю, еще есть подобные шедевры?
— А… — Он развел руками, — нет-нет, это так спонтанно, ну как сказать, в тему совещания, вот я и…
Строго посмотрела ему в глаза, он замялся и как школьник шаркнув ножкой, стал пятиться к выходу.
— Я оставлю его у себя, ты не против?
— А… Нет-нет, пожалуйста.
— Точно?
— Да-да, — и скользнул за дверь.
Вот наглец! Я еще никогда не испытывала такого смущения, было бы еще перед кем, сопляк с карандашом. В какой-то момент почувствовала, что если еще немного позлюсь на него, то меня охватит истерика. Я посмотрела на рисунок. Красиво нарисовал, очень точно, легкие штрихи, в рисунке есть настроение, я чувствовала его. Отодвинула кресло и села за стол. Передо мной лежал лист. На рисунке Сергей изобразил меня. Я так сидела еще несколько минут назад, чуть в пол-оборота, облокотилась на стол и скучающим взором смотрела куда-то в сторону. Но главное было не это, это как раз мне очень нравилось. Всегда восхищалась его работами, как он мог одним штрихом передать настроение в портрете, один росчерк грифеля и искорка в глазах. Но сейчас он нарисовал меня… Я сижу за столом в зале, а мои ноги… разведены в стороны, юбка лежит на коленях, одна рука на столе, на нее облокотилась, а другая лежит… между ног, и пальчиками глажу… И все же он наглец. Он это увидел во мне?! Захотелось порвать рисунок. Вдруг кто-то увидит? Но почему-то не сделала этого, с каждой минутой решимость сделать это таяла.
Я перевернула лист, встала, отошла к окну. Уже темнело, наступала осень, скоро будет темнеть уже часа в четыре, грустно об этом думать. Люблю лето, легко и тепло, особенно солнце люблю, когда оно часов в пять начинает заглядывать ко мне в спальню. Но сейчас на душе стало грустно. Почему он меня так нарисовал? Я ведь не давала повода, всегда была строгой, порой даже слишком. Противно сейчас об этом думать, но это моя работа — нагонять страх на сотрудников. И все же, почему?