Последнее, что она увидела перед тем, как тьма накрыла с головой, — это беспомощное тело Виктора на земле и удаляющиеся колёса, поднимающие клубы пыли.
Дым щипал глаза, но Виктор, придя в себя, видел главное. На земле тянулся чёткий след машины. След вёл к утоптанной площадке, где ещё виднелись следы грузовиков. Туда, откуда когда-то вывозили и его.
Он поднялся на колени. Потом на ноги, шатаясь. В кармане, сквозь ткань, жгло гильзу. Последний патрон. Тот, что она не успела использовать.
«Значит, будет ещё один выстрел», — подумал он, сжимая металл в ладони так, что края впились в кожу. Но сначала надо было добраться до фургона.
Глава 10
Темнота была не отсутствием света, а субстанцией. Густой, липкой, заливающей лёгкие при каждом вдохе. Наташа дёрнула запястьями — стальные браслеты врезались в кость, не подаваясь. Где-то методично, раз в минуту, падала капля. Она считала. Семьдесят три… Семьдесят четыре…
На сотой дверь скрипнула.
Она не знала, сколько дней провела здесь. Время измерилось не сутками, а приходами людей в халатах и интервалами между болью. Еды не давали. Воду — из шланга, прямо в лицо, чтобы она не уснула и не захлебнулась. Они пытались сломить её двумя способами: болью и тишиной. Тишина была страшнее. В ней рождались голоса. Чаще всего — его голос. «Держись. Я иду.» Она цеплялась за этот мысленный звук, как за край скалы.
Дверь открылась без стука. Вошёл новый — в безупречно чистом халате, с лицом учтивого аптекаря. Он присел на корточки перед ней, как взрослый перед плачущим ребёнком.
— Где схема? — спросил он мягко, почти сочувственно.
Наташа не ответила. Она уже неделю не разжимала губ для них.
—Твой Виктор мёртв, — констатировал он, как будто сообщал прогноз погоды. — Мы нашли его тело у подножия стены. Пуля в затылке. Аккуратная работа. Зачем хранить верность трупу?
Ложь. Она знала, что это ложь. Но знание — одно, а животный ужас, поднимающийся из желудка к горлу, — другое. Её тело предало её мелкой дрожью.
— Он… жив, — выдавила она сквозь сжатые зубы. Голос звучал хрипло и жалко, но слова были теми же. — Он придёт… и убьёт вас.
Человек в халате улыбнулся. Улыбка была клинически корректной и от этого нечеловечески чужой.
—А мы и не сомневаемся, что он убийца, — сказал он, открывая чёрную папку. — У нас целое досье. Операция «Очищение». Сектор «Гамма». Его подпись под отчётом об… «зачистке». Он не герой, девочка. Он палач. Таких, как он, мы либо ломаем, либо ликвидируем. Его сломали. Или ликвидировали. Какая разница?
Он говорил спокойно, приводя факты, даты, номера приказов. Это была правда, вывернутая наизнанку. Та что била больнее кулаков. Наташа молчала, вжимая голову в плечи, как будто могла физически защититься от этих слов.
Допрос длился часами. Он не кричал. Не бил. Он вскрывал её прошлый мир скальпелем цитат, показывая, что всё, за что она боролась, держалось на крови таких же, как её тюремщики. Он пытался не сломать её тело, а отравить душу. И это почти работало.
Дверь открылась снова. Вошла фигура в маске, безликая, как инструмент. В руке — шприц.
Человек в халате встал,отряхивая несуществующую пыль.
—Подумай. Завтра мы поговорим о бункере. Или… продолжим о Викторе. О том, как он кричал, когда его собственные вспоминали ему всё, что он натворил.
Он вышел. Маска приблизилась.
Наташа вжалась в стену, сжав кулаки так, что ноготь вонзился в старый порез на ладони. Острая, знакомая боль пронзила мозг.
Она не издала ни звука,глядя, как игла вонзается в вену. Холод разлился по руке.
Она выживет. Чтобы посмотреть ему в глаза, когда Виктор разнесёт эту дверь. Чтобы узнать — правда это была или ложь.
Глава 11
Наташа сидела в клетке, чувствуя, как холод от прутьев проникает сквозь одежду прямо в кости. Отчаяние стало фоновым шумом, привычным, как собственное дыхание. Она уже не верила в спасение. Она верила только в то, что не издаст ни звука, когда за ней придут.
И тогда сверху донёсся не звук, а сотрясение. Глухой удар, затем треск, затем — нарастающая какофония выстрелов, криков, тяжёлых падений. Наташа вжалась в угол.
Дверь в подвал снесло с петель. В проёме, затянутом дымовой завесой, стоял он. Не человек — воплощение страха и ярости. Весь в копоти и чужой крови, с диким, невидящим взглядом. Он шёл по комнате, не обращая внимания на охранников, как будто они были не врагами, а помехами, которые нужно отшвырнуть. Выстрелы следовали за его шагами, точные, безжалостные.
Он подошёл к клетке. Его взгляд, беглый и сканирующий, на секунду задержался на её перевязанной руке. Всё его лицо исказил не гнев, а нечто более страшное — холодная, почти животная ярость, направленная внутрь себя. «Позволил. Допустил.»