Он вспомнил, как пару дней назад подкрался к Наташе, пока она что-то яростно писала в дневник. Она не заметила. Он сел рядом — не чтобы говорить, а просто чтобы побыть в тишине, что была вокруг неё. И тогда, в этот момент, он с ужасом осознал, что замечает мелочи. То, как она прикусывает губу, когда думает. Как морщит нос от запаха гари. Как её пальцы, покрытые царапинами, так крепко сжимают карандаш. Мелочи, которые не имеют никакого значения для выживания. Значит — они лишние. Значит — их нужно стереть.
А потом она подняла на него глаза — серые, усталые, и в них не было ни капли того страха, который он привык видеть в людях. И внутри что-то ёкнуло. Неприятно, болезненно. По жилам разлилось тепло — не уютное, а тревожное, как первый симптом болезни. Тепло, от которого хочется сбросить одеяло и бежать на холод.
«Может, Гриша всё-таки прав?» — мысль ударила с такой нелепой, унизительной силой, что он приложил ладонь ко лбу. Да, жар. Самый настоящий. Жар паники. Жар осознания, что твоя лучшая защита — твоя же цитадель — дала трещину, и через неё теперь сочится этот тихий, назойливый свет.
Глава 6
Наташа сидела у потухшего костра, перебирая патроны. Штук десять, не больше. Рядом спал Виктор. Его дыхание было ровным, но неестественно глубоким — как будто тело спало, а сознание падало куда-то в бездонную яму.
Она потянулась к его рюкзаку — проверить, не осталось ли еды, — но рука замерла в полушаге. Вчерашняя находка жгла память: пустые блистеры, спрятанные под сменным бельём. Он лгал. Тихим, бытовым враньём зависимого.
Гриша снова исчез. Она знала куда.
Наташа сжала пистолет так, что костяшки побелели. «Почему все на мне? Один ломается на глазах, другой прячется в тайны. Неужели мне снова тащить всех?.. Нет. Не могу. Не хочу.»
Ярость, густая и беспомощная, подкатила к горлу. Она рывком вытащила из рюкзака Вити полупустую банку, прочла знакомое название. "Гриша. Конечно, Гриша. Врач с волшебными пилюлями..."
Не думая, она швырнула банку об камень. Стекло звонко, почти кричаще разлетелось, рассыпав таблетки по пыли. Тихое предательство, теперь явное для всех. Даже для спящего Виктора.
Она знала — он придёт в ярость. Пусть. Не могла больше смотреть на эту молчаливую агонию. Положив пистолет на место, Наташа направилась в пустыню, намеренно громко ступая, чтобы заглушить дрожь в коленях.
Она шла долго, пока не увидела его. Гриша, сгорбленный над странным выступом у основания астероида, что-то водил по блокноту. Казалось, он сливался с камнем — такой же тёмный, неподвижный, поглощённый.
— Занят? — её голос прозвучал резко, нарушая гнетущую тишину пустоши.
Гриша не обернулся. Только остановил руку.
— Что ты здесь делаешь?
— Тот же вопрос к тебе, — парировала Наташа. — Что это за спектакль?
— Это не твоё дело. — Его тон был не грубым, а отрезающим, как скальпель. — Скоро всё поймёшь.
— А Виктор? Он тоже поймёт? Когда окончательно сломается от твоего «лечения»? — Она сделала шаг вперёд. Солнце палило спину, но внутри был лёд.
Гриша медленно поднял на неё глаза. В его взгляде не было угрозы. Была усталая тяжесть.
— Возьми в рюкзаке конверт, — сказал он тихо. — Прочти. Только ему не показывай. Ему сейчас нельзя.
Сердце ёкнуло. Она нашла потёртый белый конверт среди свёртков бинтов и пузырьков. Развернула. Буквы плясали перед глазами.
«Медицинское заключение... ПТСР... вспышки агрессии... В условиях выживания сильнодействующие препараты опасны. Найдено альтернативное решение.»
— Морфий? — её голос сорвался в шёпот, потом взорвался. — Это твоё решение? Ты, врач, называешь это медициной?!
Гриша не отреагировал. Продолжал писать.
— Он сам попросил. Чтобы не быть обузой. Чтобы не слышать собственные мысли. — Он, наконец, оторвал взгляд от блокнота. — Ты думаешь, у меня здесь аптека? Это был последний способ заглушить боль, пока я искал другой способ.
Всё внутри Наташи оборвалось. Ярость сменилась леденящим ужасом. Не от его слов, а от понимания: они оба — и Виктор, и Гриша — уже давно в ловушке, из которой не видят выхода.
Вернувшись, они застали Виктора у костра. Он сидел, вцепившись пальцами в виски, будто пытался выдавить боль наружу. Когда он поднял голову, его взгляд проскользил по Наташе — пустой, невидящий, полный такого животного, немого ужаса, такого что её бросило в дрожь. Это был не человек, а растерзанная тварь в клетке собственного черепа.