Время в лагере стало густым и вязким, как смола. Оно текло не днями, а приступами молчания Виктора и страницами, исписанными Наташей до дыр.
Они почти не разговаривали. Каждый нёс свою ноту горя: Виктор — внутрь себя, Наташа — на бумагу.
Он сидел неподвижно, часами глядя в одну точку, будто пытался разглядеть в пустоте контуры ушедшего друга. Его организм, и без того истощённый, слабел на глазах. Он отказывался от еды, от воды, от сна — словно намеренно испытывал себя на прочность, наказывая тело за то, что оно ещё дышало. Таблетки, что должны были гасить боль, теперь лишь подчёркивали её, оставляя после себя тяжёлую, свинцовую пустоту.
Наташа не ждала разрешения. Она ставила перед ним чашу с водой. Молча меняла потные бинты на его содранных в кровь костяшках. Её забота была тихой, настойчивой и почти безнадёжной — как попытка заткнуть плотину пальцем.
А ночами она писала. Дневник стал её убежищем, исповедальней и сумасшедшим домом. На страницах она могла кричать, плакать, анализировать. Там не было этого давящего молчания и запаха болезни. Там она ещё была Наташей, а не сиделкой у постели умирающего солдата.
Именно там, среди чернильных клякс, к ней пришло осознание. Сначала — как догадка, которую отгоняешь, как назойливую муху. Потом — как физический симптом. Она стала замечать за собой странности. Тепло, разливавшееся в груди, когда их взгляды случайно встречались. Непрошеную улыбку в ответ на его редкую, усталую гримасу, которую он пытался выдать за усмешку. Это было нелепо. По-детски нелепо, как первая влюблённость, о которой стыдно вспоминать. Но отрицать это было бесполезно. Она была слишком измотана, чтобы лгать самой себе. В этой всепоглощающей борьбе за его жизнь её чувства оказались не слабостью, а ещё одним, непонятным и пугающим, источником силы.
Когда свеча догорела почти до основания, она отложила книгу. Движением лёгким, почти воздушным, поправила одеяло на его груди. Пальцы на миг задержались, словно проверяя живое тепло, ритм дыхания — доказательство, что он ещё здесь.
Успокоив себя мыслью, что он спит, она вышла, оставив дверь приоткрытой — на случай, если ему вдруг понадобится помощь. На случай, если он позовёт.
Глава 9
Гришу похоронили у подножия астероида — там, где он провёл последние дни своей жизни. Не на кладбище, которого не было, а у чёрного камня, ставшего ему и объектом изучения, и причиной конца. Могилу не украшали цветы; здесь ничего не росло. В землю воткнули только его ржавый нож — как знак того, что даже в смерти он остаётся на посту.
Старые раны потихоньку затягивались, но воздух был наполнен не покоем, а напряжённым, звенящим ожиданием. Витя и Наташа стояли над свежей насыпью. Молча. Впервые между ними не было той ледяной стены — была только общая пустота, которую предстояло чем-то заполнить. Виктор, всегда такой сдержанный и отстранённый, теперь был её единственной точкой опоры в шатающемся мире. Их связывало не просто горе. Их связывало знание, что следующими в эту землю могут лечь они сами.
Говорили о будущем. Неуверенно, обрывочно. О том, как восстанавливать лагерь. О бункере «Трёх ветров». В словах звучала натянутая надежда, но под ней, как под тонким льдом, булькала тревога. Наташа смотрела на Виктора — на его профиль, освещённый багровым закатом, — и ловила себя на мысли, что благодарность за его присутствие уже перерастает в такую простую и понятную любовь.
Когда показались первые хижины, тишина стала глухой, неестественной. Ни голосов, ни стука топоров. Сторожевые псы, обычно ленивые, жались к земле и рычали в одну точку за лагерем, ощетинившись. Наташа почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
И тогда воздух взревел.
Стрела с горючей смесью прошила небо рядом с ними и вонзилась в крышу склада. Взрыв оглушил, и за ним, как по команде, вспыхнуло сразу всё. Огонь пожирал палатки, хватая языками высушенное дерево и тряпьё. В клубах едкого дыма Наташа на миг увидела лицо — и на скуле чётко проступила татуировка: три переплетённых ветра. Тот самый символ из записей Гриши.
Дышать стало невозможно. Дым выедал глаза. Из хаоса вынырнула фигура, тянущаяся к ней руками.
Наташа,не думая, рванула в сторону. Удар ножом в колено — хруст, крик, тело оседает. В глазах потемнело, но она успела увидеть Виктора. Он стоял спиной к ней, отстреливаясь, и красная растекающаяся полоса на его рукаве говорила сама за себя. Два выстрела — коротких, чётких. Двое падают.
Он обернулся, нашёл её взгляд. Его лицо было искажено болью смешанной с яростью. Он сделал шаг в её сторону.
И тут же что-то тяжёлое и тупое обрушилось ему на затылок. Он рухнул на колени, а потом и на землю, не успев издать звука.