Исай Федулыч всё ещё писал пальму и мальчика Сеньку. Но, видимо, ему что-то не нравилось, потому что ещё издали они услышали его сердитый голос:
-- Да, мажь, мажь, не жалей, голодранец!
-- Ну, ведь уж везде намазал.
-- А цвета нет! Ясно же говорю: мажь равномерно.
-- Я не отмоюсь.
-- А зачем тебе чистота, мурло ты поганое? Перед барышнями крутиться?
-- А хоть бы и так.
-- Да с чего ты думаешь, что они пожелают с тобой знаться?
-- Теперь, конечно уж, не пожелают.
Когда упомянутые барышни и Антон, наконец, увидели Исая Федулыча и Сеньку, они остановились в изумлении: художник красил лицо мальчика чёрной краской из банки:
-- Исай Федулович, зачем вы это делаете? Нельзя же так издеваться над ребёнком. – Варя всё же иногда опережала Соню, именно это и случилось сейчас.
-- А что прикажете делать, если я не могу уловить сути. Ничего с его рожей не случится. Давай, -- приказал он Сеньке, -- садись на место.
Мальчик уселся на камень у корней пальмы, а Исай Федулыч встал за мольберт. Всем было любопытно узнать, что там. на листе бумаги, рисует художник, но насмелилась подойти только Сонечка. Романищев нервно дёрнулся, но сдержался и сколько смог смягчил замечание:
-- Не стояли бы вы за спиной, барышня.
-- А вчера вы были более галантны.
-- Вчера я не писал.
-- Вы б, ваше сиятельство, послушали его. Он точно говорит – не стойте за спиной, а то, как шибанёт! Удар у него сильной, злой. Уж я-то по себе знаю. – Сенька говорил серьёзно и весомо, без намёков на шутку, и девушки переглянулись между собой.
-- Вы что же, бьёте ребёнка? – тихо спросила Соня. Исай Федулович ничего не ответил, только засопел, старательно водя кистью по листу.
-- Не-е-е, ваше сиятельство, не бьёт он меня. Он добрый. Посудите сами – взял бы кто бродягу с улицы, если самому жрать нечего? Не-ет, никто не взял, а я ведь совсем пропадал, горячкой бредил. А Исай Федулыч взял. Свою лучшую кисть продал, а меня выходил и приютил. Вот такой он добрый.
-- Ты же сам говорил, что на себе испробовал его удары. Значит, соврал?
-- Не-е-е, не брехал я, ваше сиятельство. Он ведь, как увлечётся работой, ничего не чует. А я подойду сзади и подглядываю, как это у него так славно получается. Он услышит моё сопение, говорит, взыграет в ём его звериная сущность, он и – ляск! – по мордасам. Я ноги кверху, а он-то испугается и начинает меня жалеть. Тут уж я из него верёвки вью.
-- Паршивец! – Рыкнул Романищев. – Лицемер и Иуда! Вот кто ты, щенок! Да, не стойте вы, барышня, за спиной! Итак ничего не выходит! – Романищев бросил кисть и отошёл в сторону. Соня немедленно воспользовалась его уходом и встала напротив мольберта.
-- Что вас не устраивает, Исай Федулыч? По-моему очень похож.
-- Вот именно – похож. Где вы видели, под пальмой и наш белый холоп. Много ли мест в России, где пальмы растут?
-- Говорят, в Крыму пальмы на улице растут.
-- Ха! В Крыму, будет вам известно, татары, евреи и малороссы, а русский холоп туда не попадёт. И вообще, я пишу Африку.
-- Холоп, холоп. Заладил своё. – Проворчал Сенька. – Я ж не виноват, что не похож на арапчонка.
-- Действительно, Исай Федулович, вы измените немного форму губ, волосы кудрявые подрисуйте…
-- Что?! «Губы», «волосы», -- передразнил художник Сонечку. – Неуж-то, я и сам не вижу, что именно эти части и не похожи. Ну, ладно, -- он небрежно отстранил Сонечку от мольберта и стал яростно рисовать. – Сейчас… сейчас, сами увидите, что русскую харю ничем не замажешь и не исправишь. Харя она и есть харя.
Но вдруг он хлопнул себя по ляжкам и весело засмеялся:
-- А ведь получилось! Смотрите, получилось. Ну, надо же. И на Семёна стал вовсе не похож!
Все присутствующие во главе с Семёном, сгрудились перед мольбертом и смотрели на набросок Романищева: пальма с кокосами и арапчонок, спящий под ней. Было совсем не понятно, отчего же тогда Сенька сидел, а не лежал. На что художник махнул рукой:
-- Ай, я его столько раз писал, что наизусть помню. Я и сажу-то его спереди, только чтоб сзади не вертелся. Хлопну его, а потом совесть заедает. Он верно говорил, что верёвки за это из меня вьёт. Вьёт, паршивец, вьёт. И сдаётся мне, нарочно под руку лезет, когда ему что-то надо. Всё! – Без перехода объявил он. – Пальма мне обрыдла! Ищем другой объект. И вы себе ищите, вон Сенька даст вам, что надо и пишем.
-- Исай Федулыч, вы разве не устали? Антон говорил, что вы здесь с самого рассвета.
-- Устал?! К обеду я устаю только тогда, когда три дня не жрамши! А здесь смотрите, сколько мне еды дали. – Он махнул рукой в сторону и девушки увидели в кустах переносной столик с остатками обеда на нём.
-- Только посмотрите, -- воскликнула Соня, -- мы с утра на рыбе сидим, а им курицу подавали! Вы что же, съели целую курицу?
-- «Курицу», -- передразнил Исай Федулович. – Цыплёнок, а не курица. Моему Сеньке на один зубок. Растёт ведь парень. Мне и достались одни крылья.
-- О, брешет. Вот мои кости, а вот – его. – Возмутился Сенька и показал на кучки возле тарелок.
-- Мне положено. Я работаю, а ты валяешься целый день под пальмами, подлец. Убери-ка лучше объедки, не то тараканы набегут. Давай-давай, а мы делом займёмся. Да харю вымой, пока не облезла.
Соня взялась рисовать надоевшую Романищеву пальму, выбрав угли. Варя любила акварель и решила рисовать лиану с цветочками белыми и пурпурными. Она так увлеклась, что даже забыла о насекомых. Антон сначала ходил от одного к другому, пока Исай Федулыч не заставил и его, и вернувшегося чистым Сеньку заняться делом. Антон сдался первым, заявив, что у него ничего не выходит и, вообще, ему пора кормить птиц. Он быстро скрылся в Лаборатории – вотчине Профессора – и уже не показывался оттуда до тех пор, пока Лёвушка не позвал всех к ужину.