Орлович возвращался довольный и даже счастливый. Уже смеркалось, но он не спешил. Кобыла шла ходко, и он был уверен, что до темноты как раз успеет добраться до усадьбы. Дождя сегодня не было весь день, ветерок навевал запах осенних, сырых листьев и настроение его было приподнятым. Он предчувствовал, как приедет сейчас, позовёт Вареньку и объявит ей: «В воскресенье – венчание!»
Ещё за завтраком его так и подмывало сказать о своём решении, но какое-то дурацкое, суеверное чувство заставило его промолчать. А сейчас он сожалел, что ничего не сказал. Пусть бы девушка радовалась своему счастью вместе с ним. И опять сомнения закрались в его душу: «А вдруг я неверно её понял? Нафантазировал себе старый дурень? Ну, что ж, раз не осмелился ещё раз поговорить с Варей, теперь сделанного не воротить». Копыта лошади процокали по мостику перед въездом, Орлович достал большой ключ из седельной сумки и, спешившись, открыл скрипучий замок ворот. Неприятные чувства охватывали его каждый раз, когда он видел высокие стены вокруг усадьбы, и сегодня исключением не стало, и всё же мелькнула мысль: «Возможно, скоро твой замок падёт, Нина. Обещаю, что больше никогда не буду ни к чему принуждать сына. Он свободен, как ты и желала. Захочет остаться здесь – его воля. Пусть Любаша по-прежнему сюсюкается с ним…».
Когда он подъехал к конюшне, было уже совсем темно, но за дверью горел фонарь и он распряг кобылу сам, поставив в стойло, где уже было приготовлено зерно и сено. Похлопав кобылу по шее, он вышел из стойла, закрыл дверцу. Челюсти кобылы тут же захрумкали, пережёвывая овёс.
«Что-то сегодня рано угомонились» -- вяло подумал граф и, взяв фонарь, он прошёл в глубь конюшни, заглядывая в стойла. – «Что за чушь?» Его охватило неприятное чувство тревоги – стойла конюшни были пусты! Не было ни одной лошади! Чёрт, что могло случиться с дюжиной лошадей за время его отсутствия? Мор? Или кража? Бегом он побежал вон из конюшни в домик, где жил Василий с семьёй:
-- Василий, чёрт возьми! Что случилось с лошадьми? – граф закричал не дойдя до крыльца. Но конюх уже выскакивал на зов барина:
-- Я спрашиваю, где лошади?
-- Дак, нету.
-- Сам вижу, что нет! Что случилось? Передохли?
-- Чево передохли? Ничево не передохли. Нету и всё.
-- Как так «нету»?
-- Ну, просто нету. Запрягли их и уехали.
-- Кто? Воры?
-- Никакие не воры. Как вы в село уехали, через час так примерно, пришёл кучер княжны и велел заложить карету. Ну, потом они вместе сели и уехали.
-- На двух каретах?
-- Нет, зачем же на двух. То есть, сначала на одной, а после, когда Антон Вадимыч следом убежал, Лев Никитич пришли, заложили вторую карету и вдогон уехали. А больше у нас лошадей и нет. Две-то у Любовь Никитичны, одна, последняя, у вас, значит.
-- Хорошо, с лошадьми разобрались, теперь поясни, куда Антон убежал.
-- Дак, следом за Софьей Алексеевной и Варварой Петровной.
-- И Варвара Петровна убежала?
-- Она-то первая и надумала убечь.
-- Ничего не путаешь? Может, княжна её подговорила?
-- Не-е-т. Точно никто не подговаривал. Княжна наоборот её просила до завтра обождать. Дуняша-то моя рядом стояла, всё видела и слышала. Верно говорю, Вадим Антонович. «Нет! – закричала так, её аж затрясло. – Не желаю быть, говорит, игрушкой. Не надо мне его приданого, лучше уж в монастырь! А держать будете пешком уйду, босая».
-- Ясно. Хватит об этом. Лучше объясни мне, из-за чего такие страсти разгорелись?
-- Не хотят они, барышня то есть, за Антона замуж идти. Каво-та другова любят, значит.
-- А кого знаешь?
-- Нет, барин, не знаю, а сплетен бабских пересказывать не стану.
-- Это правильно. Верно, кто-то у Варвары Петровны в столице имеется. Ну, что ж, держат не станем. Только чего же Антон за ними увязался? Почему не удержали?
-- Антон-то Вадимыч вначале и не собирался вовсе с ними. Пошёл провожать как всегда до ворот. Они расцеловались, платочками помахали и в путь! А он вдруг, как соскочит через ступеньку со стены, шасть за ворота и бегом за нимя! Лёвушка догонять – куда там. «Не хочу, кричит, опосля, хочу немедля». Как ни уговаривали, мол, и одежда не та, не столичная, и денег нет, и жить где жа -- ни в какую! Варвара-то Петровна тогда и скажи, что вы, мол, барин, именно этого и желали, за стену барчука вывесть. А раз он теперь сам всхотел, не надоть ему препятствий чинить. Лев Никитич опосля только согласились. И слово взяли, если, мол, что не пондравится, то возвертаться немедленно. Раз не возвернулись, значит хорошо всё. Они жа договорились Льва Никитича на станции обождать, покуда он соберётся, письмо вам напишет и всё такое прочее. Он жа почти следом и уехал – в княжеской-то карете тесно стало. А вам лошадей не оставили, чтоб вы, если б вдруг возвернулись раньше времени, не смогли догнать, значит.
-- Всё ясно, Василий. Заговор и даже бунт! Значит, в доме сейчас никого?
-- Евдокея моя ждёт вас, ужин подать, да художник свои картинки понёс. Расстроен он очень. Едва, говорит, обвык, а уже прочь надо.
-- Зачем же прочь? Пусть живут. Надо же Любаше кого-то пестовать и баловать. Вот их и оставим на её попечение. За усадьбой уход нужен – Антон не навсегда уехал. Соскучится, а здесь всё готово.
Вадим Антонович брёл до дома медленно, несколько раз останавливаясь и глядя в небо. «Что-то мне уже не понятно: толи я правильно сделал, что ничего Вареньке не сказал, толи неправильно?»
Опять проблемы! Чёрт бы их забрал….