- Идеалист ты, Николай Николаевич. Думаешь, не понимаю, куда тянешь? Таких, как Мясников, я частенько встречал, - отбросы, их только могила исправит. Не сделаешь из него человека, не тот материал.
- Из одной и той же глины и Аполлона, и базарного петушка лепят, отшутился Фролов.
- Ну что ж, "лепи"... Вольному воля.
- А я не по своей воле леплю, - сказал Николай Николаевич.
- По директиве?
- Точно. Мне такую директиву персонально Александр Васильевич Чернов дал. Не слышал про Чернова? Как-нибудь расскажу.
Следствие продолжалось два месяца. А затем дело было передано в суд, который приговорил Мясникова, как организатора шайки, к десяти годам лишения свободы.
Суд - пересыльная тюрьма - исправительно-трудовая колония. Таков путь, который проходит каждый осужденный. Тюрьма - это каменные стены, решетчатое окошко с козырьком, вынужденное безделье, короткие прогулки.
В колонии все иначе. Это поселок. Аккуратные домики, ровные линейки дорожек, клуб, столовая, школа. Летом - клумбы, спортивная площадка. О том, что это исправительно-трудовая колония, свидетельствуют только высокие дощатые заборы с колючей проволокой поверху да четырехугольные вышки с вооруженными охранниками.
И все же в тюрьме человек не чувствует такой подавленности. Надежда на успех кассационной жалобы, многочисленные нити, которые еще связывают с внешним миром, - все это не дает возможности по-настоящему осознать свое положение, трезво оценить его. Но вот тюрьму сменяет колония. Кассационная жалоба отклонена, друзья остались там, на свободе, у них своя жизнь. Человек отгорожен от всех своих прежних интересов и связей. Он это не только понимает разумом, но и ощущает во всем - в крупном и мелочах. И тогда накатывается тоска, мутная, безысходная. Ее в одинаковой степени ощущает и новичок, и тот, кто не раз оказывался за колючей проволокой. И в письме, которое получил Фролов от Мясникова из колонии, через привычную браваду проглядывала тоска. Николай Николаевич ответил, потом послал книги. Между следователем и заключенным завязалась переписка. В письмах Фролова не было прямолинейных назиданий, прописных истин, но в них чувствовалась заинтересованность в судьбе человека, убежденность, вера, что Мясников станет другим. Следователь, конечно, не рассчитывал, что Толик Самурай мгновенно превратится в полезного для общества человека.
Заместитель начальника колонии по политико-воспитательной работе писал Фролову, что Мясников хорошо трудится, активно участвует в жизни коллектива. Новое ощущалось и в письмах самого Мясникова. И вдруг пришло сообщение. Анатолий бежал из колонии...
Прошли годы. Фролов был переведен в другой город. Новые люди, новые встречи, новые печали и новые радости. Неудача, постигшая его с Мясниковым, стала постепенно забываться. Во время одной из командировок в Москву Фролов встретился в прокуратуре РСФСР с Николаевым, теперь уже подполковником.
- Кстати, - сказал Николаев, - тебе в прокуратуру письмо пришло. От кого - не знаю. На конверте написано: "Лично". Переслать?
- Пришли, - сказал Фролов.
И вот это письмо передо мной.
"...Верно, забыли, Николай Николаевич, про Толика Самурая, а он про вас помнит, - писал Мясников. - Память, как наколку, ничем не вытравишь. Все помню: и как возились со мной, и что говорили. Небось думаете, что врал я вам все тогда, волчий вой за овечье блеянье выдавал. Немного было, не спорю, придуривался, а только многие ваши слова, как после оказалось, глубоко мне запали. Но когда из колонии уходил, об этом не думалось: весна звала. В общем, "зеленый прокурор" на моей просьбе о помиловании свою резолюцию кинул. Как добрался домой, рассказывать не буду: и вам это безынтересно, да и мне не особо. Остановился у одного своего дружка, Ванюшки Плужкова. Только там меня приняли неласково. Сам Ванюшка ничего, а семья косится: боится, чтобы снова его к делу не приспособил. Встал тут вопрос: что дальше делать? Документов-то у меня никаких не было. А без документов гулять, что на острие ножа русскую танцевать. Познакомился я с одним мужичком, который только что из колхоза уехал, и продал он мне свою справочку. Так стал я нежданно-негаданно Анатолием Петровичем Сухоцким. Только справочку эту надо было на паспорт менять, а на месте менять я поостерегся. Поэтому очень я обрадовался, когда прочел про вербовку в леспромхоз в Архангельскую область. Расчет, сами понимаете, был простой: поработать месяца два, а потом через начальника участка все бумажки оформить. Желающих ехать у них не очень-то хватало, меня и взяли без всяких разговоров. Поехал..."
* * *
Лесопункт оказался небольшим поселком. Толика Самурая поместили в комнату, куда с трудом втиснули семь коек. Соседями его были дядя Митяй, природный северянин, и богатырского сложения парень с невинным лицом новорожденного младенца Василий Лукин. В день приезда не работали: получали на складе постельное белье, обустраивались, мастер распределял вновь прибывших по бригадам. После ужина, собрав вокруг себя ребят, дядя Митяй долго объяснял устройство продольной пилы. Вместо "ч" он выговаривал "ц". От этого речь его становилась цокающей, непривычной для слуха. "Цего сейцас не поняли, потом поймете, - сказал он в заключение. - Главное, нашу поговорку запомните: "Тресоцки не поешь, цаецку не попьешь - не наработаешь", - и в подтверждение своих слов отправился ставить чайник.
Мясников с любопытством приглядывался к этим людям, так непохожим на тех, среди которых он провел всю свою жизнь, прислушивался к их разговорам, шуткам.
Да, Фролов был в чем-то прав, Мясников это чувствовал. Здесь не было взвинченной истеричности, столь характерной для преступного мира, постоянной настороженности, болезненного желания проявить себя, сломить и подчинить более слабого. И помимо общих интересов у каждого были свои. Васька по самоучителю учился играть на гитаре и каждый вечер от доски до доски прочитывал "Комсомольскую правду". И читал не потому, что его избрали комсоргом, а потому что ему было просто интересно. Восемнадцатилетний Володя учился заочно на первом курсе строительного института. Рыжий Алексей, с лицом, изъеденным оспой, был заядлым охотником. А дядя Митяй занимался различными техническими усовершенствованиями.