Между тем от гарнизона замка прибыл ответ, который был прочитан в зале капитула. Соборный приор маркграф Фридрих писал, что он сам и весь гарнизон по-прежнему готовы присягнуть «Двенадцати статьям» и вступить в евангелическое братство, но сдать замок они не хотят и не могут, даже при условии сохранения им жизни и имущества.
— Полюбуйтесь на этих жестоковыйных! До чего же их настропалил епископ! — крикнул своим густым басом Большой Лингарт.
— Он говорит, как честный человек, — вступился за приора Гец фон Берлихинген и начал настаивать на том, чтобы предложение приора было принято. — Ведь присягнуть «Двенадцати статьям» это все равно, что сдать замок крестьянам.
— Эге, господин Гец, видать, вы из врага попов сделались их другом, раз доверяете поповской присяге! — насмешливо воскликнул бретгеймец Мецлер.
— Коли дворянство плюет на свой вассальный долг перед большими господами, так чего же ждать от них нам, маленьким людям? — сказал столяр Ганс Шнабель из Бильдгаузена. — Вести мирные переговоры, а тем временем ударить из-за угла — на это они горазды! Если бы Гельфенштейн вел себя с нами как честный человек, у него осталась бы голова на плечах.
— А вот плоды этой гнусной резни! — воскликнул Гец фон Берлихинген, вытаскивая из-под нагрудника печатный листок.
— Повтори еще раз, — рявкнул, сверкнув глазами, Большой Лингарт, — и, клянусь сатаной! я забью тебе эти слова назад, в самую глотку!
— Тише! Дайте сказать Гецу! — завопили священники.
И Гец, как бы недоумевая взглянув на Лингарта, продолжал:
Титул антикрестьянской листовки Мартина Лютера
— Результат таков, что Лютер, прежде державший сторону крестьян, теперь отшатнулся от них. В этом листке он призывает господ обрушиться на крестьян, разбойников и душегубцев, как он их называет. Крестьяне ссылаются на евангелие только для виду и, пойдя на бунт, поставили себя вне закона. «Так пусть же всякий, кто может (пишет он), бьет, крушит и разит их тайно и явно, памятуя, что нет ничего более вредоносного, ядовитого и богопротивного, чем бунтовщики. Их надо убивать, как бешеных собак. Власти имеют право смирять их силой. Кто из них колеблется и попустительствует, тот сам продался диаволу. Посему, милостивые господа, — продолжал читать Гец, — спешите, спасайте бедных людей, спешите им на помощь повсюду, и пусть всякий, кто только может, рубит, колет, душит и уничтожает бунтовщиков. Если кто погибнет на этой стезе, честь и хвала ему: ибо нигде не найти ему более блаженной смерти». Так не будем же подливать масла в огонь и примем предложение приора.
— Как бы не так! Смотрите, не попасть бы впросак, братья! — возразил оксенфуртский староста Ганс Пецольд, в то время как Флориан Гейер потянулся за листовкой.
— Долго же он разжигал в себе ярость из-за вейнсбергского дела! — воскликнул он, а священник Деннер, взглянув через его плечо на документ, добавил:
— Подписано шестого мая. Если не ошибаюсь, как раз накануне кончины саксонского курфюрста, мудрого Фридриха, который был могучим щитом нашей веры.
— Значит, кровь наших братьев, вероломно пролитая во время перемирия Гельфенштейном и, вопреки законам и обычаям войны, Трухзесом Иоргом на Дунае, эта кровь для Лютера просто вода? — прошипел Леонгард Мецлер.
— Мариенберг должен быть нашим, и никаких! — крикнул Якоб Кель.
Глядя на их хмурые, угрожающие лица, Гец понял наконец, что, желая запугать крестьян, он промахнулся.
— Напишите приору, пусть сдаст замок на волю победителя! — крикнул Бубенлебен. — Ни на какую сделку с ним не пойдем.
— Срыть замок до основания! Не будь я Гансом Кольбеншлагом! — крикнул предводитель тауберцев и с такой силой ударил себя кулаком в широкую грудь, что панцирь на нем зазвенел.
— Что? Как? Да ведь вы совсем недавно предлагали иное! — напустился на него Гец, весь побагровев.
— Сегодня он пляшет под дудку вюрцбуржцев, — поддержал рыцаря Георг Мецлер. — Посмейте-ка вы, тауберцы, отрицать, что Берметер, Грюневальд, Лемингер, Вюрцбергер и как их там еще дневали и ночевали у вас в лагере и шушукались с Келем и Пецольдом? Знаем мы, кому вы подпеваете!
— Погоди, мы тебе еще такое споем, что у тебя барабанные перепонки лопнут! — крикнул Якоб Кель. — Вюрцбуржцы — наши братья, и они правы, коль хотят разрушить замок.
— Да образумьтесь же наконец, — взывал к спорящим Гец. — Виданное ли дело, чтобы такому знатному и могущественному князю не оставить даже одного замка!
Дружный смех был ему ответом, и даже нахмуренное чело Флориана Гейера прояснилось. Он решительно вмешался в спор:
— Чтобы жить, достаточно одного дома с одной дверью. Ведь живет же так крестьянин? Понимаю, что для вюрцбуржцев Мариенберг — бельмо на глазу. Но они вступили в наш союз наравне с бесчисленными другими общинами. Хороши же мы будем, если в угоду одному из членов нашего союза поступимся интересами всех остальных? Мы обнажили меч за свободу для всех, и только она должна быть нашей путеводной звездой. Чтобы стать подлинно свободными, нам остается сделать еще так много, что мы не имеем никакого права терять драгоценное время под стенами Мариенберга. Мы должны действовать быстро и решительно, иначе враг нас опередит. Обращаясь к послам епископа, я хотел сделать их уступчивей, потому я и поддерживал предложение мергентгеймского священника. Но то, что все наши попытки пойти им навстречу напрасны, подтверждает нынешнее письмо приора. Из этого письма ясно одно: они надеются выиграть время. Потому-то они и стараются пригвоздить нас к месту, обречь на бездействие наше воинство, отвлечь его от борьбы за свободу, чтобы тем легче справиться с нашими братьями. Так неужто мы слепо ринемся в расставленную нам западню? Кто на войне теряет хотя бы миг, тот уже наполовину разбит. Вперед — вот наш лозунг! За дело! За дело!