— Но не мне судить о них, — отрезала Габриэла.
— Нет, благородная фрейлейн заблуждается на мой счет…
— Я вас не знаю, господин фон Розенберг, и, следовательно, не могу заблуждаться, — холодно отпарировала Габриэла.
— И все-таки заблуждаетесь, — пробормотал он.
— Ломайте, ломайте копья и не обращайте внимания на меня, — добродушно вставила игуменья. — Люблю, когда молодежь горячится.
Холодный взгляд Габриэлы скользнул, не задев этой младенчески невинной души.
— Так она заблуждается на твой счет, племянник? Но кто это? Кажется, сестра Беата выглянула из трапезной!
Она встала, засеменила, переваливаясь, к двери, приоткрыла ее и, просунув голову, сделала вид, будто обращается к кому-то. Потом, повернувшись к молодым людям, крикнула: «Я сейчас приду!» — и скрылась.
Габриэла проводила ее взглядом, насупив тонкие черные брови.
— Так в чем же я заблуждаюсь? — равнодушно спросила она.
— В том, что не видите, какую власть надо мной имеет ваша красота! — весь загоревшись, воскликнул Цейзольф фон Розенберг.
Габриэла широко раскрыла глаза, но юнкер с воодушевлением продолжал:
— Клянусь честью! Я помню вас еще с монастырских лет. Потом я видел вас в день трех волхвов, когда вы проезжали верхом через площадь. Гром и молния! Как вы прекрасны! — И он с такой силой ударил себя кулаком в грудь, что скрытый под плащом панцирь глухо загудел.
Лицо Габриэлы вспыхнуло от гнева, губы искривились, она поднялась со скамьи и едко сказала:
— Так меня позвали сюда, чтобы выслушать вашу исповедь?
Он смутился, но, чтобы скрыть замешательство, воскликнул:
— Да, черт возьми! Должен же я вам сказать, что меня околдовала ваша красота!
Она молча пожала плечами и повернулась, чтобы уйти, Он протянул руку, удерживая ее, но она посмотрела на него таким ледяным взором, что его рука повисла в воздухе.
— Выслушайте меня! — воскликнул он. — Вы должны меня выслушать, прекрасная Габриэла! Клянусь сатаной, я безумно вас люблю!
— Кричите громче! Вы хотите, чтобы вас слышал весь монастырь? — спросила она, гневно нахмурив лоб, казавшийся еще белее под черной меховой опушкой ее бархатной шапочки.
— Что мне до того? — вскричал он, но уже несколько тише. — По мне, пусть знает целый свет…
— Что вы дурак! — процедила она сквозь зубы.
Он отпрянул, но тут же продолжал:
— Напротив, в жизни я еще не был рассудительней, чем сейчас. Клянусь… моим патроном — чтобы не оскорблять ваши прелестные ушки упоминанием о его сатанинском величестве, — я люблю вас, прекрасная Габриэла.
Эти признания Бешеного Цейзольфа начинали ее забавлять, и она уже насмешливо сказала:
— Должно быть, это совсем особенный святой, если он рискнул взять под свое покровительство Бешеного юнкера фон Розенберга?
Он, видимо, был польщен, услышав свое прозвище из ее уст. Обеими руками он сгреб свою огненно-рыжую бороду и, пожирая Габриэлу страстным взглядом, пробормотал:
— Теперь я верю: это не пустые бредни, что дьявол иногда принимает образ прекрасной женщины, чтобы сводить нас с ума.
— Так перекреститесь, если не разучились, и наваждение исчезнет, — насмешливо продолжала Габриэла.
— Чтобы действительно оказаться дураком, каким вы меня считаете? — крикнул он с плохо сдерживаемой страстью. — Нет, такого обольстительного дьявола я бы не выпустил из своих рук, и, клянусь, он сам не захотел бы вырваться, если б попался в мои объятия.
— Если бы попался! — повторила она с вызывающим видом. — Но оставим в покое дьявола и святых. Ваши клятвы для них пустой звук, так же как и для меня.
Она снова попыталась уйти, но он, засопев, преградил ей дорогу.
— Если вы не верите моим словам, я докажу вам на деле, как я вас люблю. Чего вы желаете? Приказывайте. Я — ваш раб. Хотите, я подожгу с четырех концов этот проклятый город и обращу его в пепел вместе с магистратом?
— Правда?! — воскликнула она с презреньем. — Вы так трусливы, что хотите ухватиться за меня, как за предлог, чтобы свести счеты с городом?
— Тысяча смертей! Если б это посмел мне сказать кто-либо другой в мире! — загремел он, судорожно хватаясь за меч. — У вас есть враги?
— У кого их нет?
— Назовите мне их, и кто бы они ни были, они умрут!
Глаза прекрасной Габриэлы загорелись зловещим огнем, но она промолчала.
— Назовите! — настаивал он.
— Довольно! — воскликнула она, отстраняя его повелительным жестом. — Обратитесь к вашей благочестивой тетушке и попросите научить вас, как добиваются женской любви.
И она упорхнула. Бешеный Цейзольф смотрел ей вслед, словно окаменевший. Мать Ламперта, вернувшись вскоре после того из трапезной и не найдя Габриэлы, сделала изумленное лицо.