— Но самая большая шумиха со мной произошла несколько позже, — мысленно рассказывал и слегка посмеивался над своими приключениями сержант Алексей Карпухин, — когда меня мыли и готовили к операции в госпитале. В кармане эсэсовского кителя нашли мою же красноармейскую книжку, так какая-то там сволочь решила, что я, как эсэсовец, расстрелял этого красноармейца и а его книжку ношу с собой в качестве сувенира. Что тут в госпитале поднялось, раненые красноармейцы побежали к комиссару госпиталя и потребовали моего расстрела на месте?! Врачи отказывались меня лечить, а хирурги делать операцию, они потребовали справедливого суда нал эсэсовцем убийцей. В общем, в тот день существовала и такая возможность, что вместо того, чтобы меня оперировать, меня могли бы расстрелять перед строем красноармейцев. Но спасли два каких-то молодых лейтенанта из фронтовой разведки, под угрозой оружия они забрали меня из того госпиталя и перевезли в другой госпиталь, который я даже не знаю, где находится. Кончается мой второй месяц в нем пребывания, а я ни одного врача не видел и ни с кем не разговаривал. Врачи лечат и меня осматривают, когда я сплю. Здесь со мной так хорошо обходятся, что ни словом сказать, лечусь и ем от пуза, одно только плохо, поговорить — языки почесать не с кем!
Глава 3
Профессор Александр Николаевич Воробьев перестал читать курс лекций по большевистской печати день на факультете журналистике московского университета, как только немецкие армии пересекли границу Советского Союза. Уже на следующий день в здании наркомата внутренних дел на Лубянке ему выделили отдельный кабинет и весьма скромный штат сотрудников, поручив заниматься сбором документов, информации по паранормальным явлениям во всех странах мира. Первые два дня свой работы в новом качестве Александр Николаевич сам попытался разобраться в том, чем будет заниматься его отдел, обращаясь с различными вопросами к начальникам управлений наркомата. Те, никогда не отказали ему в приеме, внимательно выслушивали профессорские сетования, но, когда наступало время отвечать на его вопросы, загадочно молчали и, разведя руками в стороны, уходили от ответа на любой вопрос.
На третий день войны профессора Воробьева вызвали в кабинет генерального комиссара государственной безопасности Лаврентия Павловича Берия, расположенный на четвертом этаже здания и окнами, выходящий на саму площадь. Александр Николаевич от многих своих друзей неоднократно слышал о том, как тем часами приходилось ожидать, когда же нарком внутренних дел сможет их принять. А к нему, как только он появился в приемной кабинета, тут же устремился молодой грузинский красавец в отлично сидящем на нем гражданском костюме и, аккуратно поддерживая под локоток, провел в соседнюю комнату, где операция с появлением грузинского молодца снова повторилась. Так, пройдя три комнаты с грузинскими молодцами, профессор Воробьев оказался в настоящей приемной наркома с двумя дамами бальзаковского возраста, сидевшими за столами, уставленными телефонными аппаратами.
При появлении Александра Николаевича одна из дам склонила голову к столу и что-то тихо прошептала. Буквально сразу же монументальная дверь кабинета распахнулась, на его пороге появился сам народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия. Интеллигентный человек среднего роста близоруко осмотрел приемную и, увидев Александра Николаевича Воробьева, гостеприимно раскрыл объятия и негромко воскликнул:
— Ба, да кого я вижу?! Александр Николаевич, какими судьбами вы у нас?! Рад, очень рад вас видеть. Да вы проходите ко мне в кабинет, там и переговорим. Там, мы с вами чайком побалуемся. Валюшенька, вы нас чайком-то угостите?
Одна из дам за столом монументально склонила в бок голову. Этот жест можно было бы понять двояко, и как согласие на выполнение работы, и как простой интерес к тому, что говорит начальник. В этот краткий момент профессору вдруг показалось, что он присутствует или является участником некого театра абсурда. По всей очевидности, Лаврентий Павлович уловил этот момент смущения, который проявился в профессоре, он снова посмотрел на него и уже больше ничего не говоря, развернулся и, оставив дверь открытой, скрылся в глубине своего кабинета. Обе дама синхронно перевели свои глаза на профессора и он, их стесняясь, поспешил в открытую дверь, которая бесшумно за ним закрылась, как только он переступил порог кабинета.