Недовольная жрица выдернула меня, замершую на месте, чуть ли не из-под колёс очередной повозки. Скорчив ей забавненькую рожицу и вызвав у девушки приступ смеха, я спокойно позабыла про возникший неприятный осадок на душе. Правильно наши предки говорили, что когда кажется, креститься нужно. Чтобы окончательно успокоить совесть, я попыталась незаметно перекреститься и заработала очередной удивлённый взгляд от Анрис.
На торговой площади оказалось ещё многолюднее, чем на главной улице. На дальнем конце площади от тёмного зиккурата продавали рабов, на дощатых помостах стояли худые люди с низко опущенными головами, слабо реагирующими на происходящее вокруг. Когда мы проходили мимо одного из таких помостов, один из мужчин поднял лицо и безучастно взглянул на нас. Наверное, его привлекла моя яркая шевелюра. Случайно поймав его взгляд, я сразу же поспешила отвести глаза. Ой, мамочки-и-и… Такой пустоты и полного понимания своего незавидного положения я не встречала ни у кого из живых. И даже у мёртвых – у зомби глаза пустые и тупые, безучастные и равнодушные, и абсолютно невыразительные. Я едва заметно вздрогнула, и потупив взгляд прибавила шаг.
Пока Анрис медленно ходила возле узких продуктовых прилавков, у меня из головы не выходил этот несчастный раб. Наверное, этот человек был когда-то не просто свободным гражданином, а богатым и влиятельным человеком. Может, он сам был таким же рабовладельцем и никогда не предполагал, что эта участь коснётся и его. Интересно, а если бы нам пришлось стоять на помосте не половину дня и гораздо дольше, сломались бы мы? Сломалась ли я? Наверное, нет. Я сильная, хотя… кто знает. Он, может быть, тоже думал, что сможет сохранить свою гордость.
Я некоторое время стояла в глубокой прострации, иногда медленно переходя за Анрис от одного прилавка к другому, пока не почувствовала почти неощутимый толчок в бедро. Резко развернувшись, я увидела быстро удирающего воришку, сжимающего в руках наш кошель. Чертыхнувшись, я бросилась за ним. Конечно, догнать маленького карманника в толпе почти невозможно, и я вполне отдавала себе в этом отчёт, но остановиться даже и не подумала.
Кричать что-то я не стала – бесполезно. Во-первых, не поймут, а во-вторых даже если бы и поняли, то помогать презренной рабыни никто бы не стал. Народ бы только с удовольствием понаблюдал за нашей гонкой. Поэтому бежала я молча, стараясь не расталкивать людей, а проскальзывать между ними – когда очень припёрло, у меня и этот трюк получился. Перед глазами маячила худая спина подростка, не петляющего, как перепуганный заяц, и не оглядывающегося, словно он не опасался погони.
Он остановился, только когда вылетел на половину работорговцев. Судорожно оглядевшись, он снова бросился бежать куда-то, словно на пожар опаздывал. Нас разделяла всего пара шагов, но я никак не могла нагнать или схватить его, и это бесило меня ещё сильнее. Пару раз я натыкалась на людей, бурчала что-то извиняющееся, низко кланялась и бежала дальше. Один раз я почти потеряла воришку из поля зрения, заметив его совершенно случайно: быстро проходила мимо помостов с рабами, с прищуром оглядываясь кругом, и снова взглянула на того раба, которого заметила в первый раз. Мальчишка обнаружился там же – он о чём-то ожесточённо спорил с худым, как щепка, продавцом, с длинноносым лицом прохвоста и жулика. Покрытый пылью мужчина смотрел на паренька с надеждой и скрытой гордостью, слабо и устало улыбаясь, словно то, чего он боялся больше жизни, уже его миновало.
Я замерла, непроизвольно потянувшись к силе амулета. Чужие мысли несвязанными образами и смутными воспоминаниями потекли ко мне, завертевшись странным и страшным калейдоскопом, составленным, казалось, из одного только страха. Разобралась я только в одном: мужчина с пустыми глазами – отец малолетнего карманника, и его продали в рабство за не отданный долг какому-то богатею. Эмоции мальчишки по отношению к этому персонажу их маленькой истории были так ярко окрашены в негатив, что и я сама прониклась ненавистью и отвращением к совершенно мне незнакомому человеку.
Нда… Я отвернулась и медленно побрела прочь. Ну их, эти деньги. Всё равно не мои, а начнёт Брунгальд докапываться, дам ему прочесть моё воспоминание, пусть подавиться и отстанет. Я умею ценить чужую решительность, потому что мне самой её зачастую не хватает, и приходится заменять её наглостью и напористостью.
Я снова с кем-то столкнулась, привычно пробурчала извинение, но когда попыталась обогнуть препятствие, меня грубовато удержали за локоть. Я дёрнулась пару раз и недовольно взглянула на посмевших меня задерживать. Хм, и почему я совсем не удивилась, узрев перед собой расплывшуюся харю нашего несостоявшегося покупателя?
Он окинул меня быстрым пристальным взглядом, словно проверял наличие рук-ног на приличествующих местах, а затем довольно махнул кому-то. Рядом мгновенно появились пара высоких молодцев с тёмными рабскими браслетами на предплечьях. Мне на плечи опустились тяжёлые и грубые чужие ладони. Я вскинулась и быстро огляделась, оценивая ситуацию, хотя отвратительная ухмылка на лице торговца и так позволяла описать происходящее двумя словами: «полный п…ец!».
Холодно улыбнувшись, я попыталась высвободить плечо из рук смуглого раба, но не тут-то было! Схватка была, как принято говорить, железная. Хотя на мой взгляд, всё таки каменная – железо хоть расплавить можно. С тоской покосившись на прохожих, бросающих на нашу примечательную компанию любопытные взгляды, но не спешащих вмешиваться, я натянуто улыбнулась быстро протараторила какую-то чушь, которую и при знании русского было тяжело разобрать.
Не знаю, что подумал толстяк, но милостивым взмахом, он разрешил рабу меня отпустить… только затем, чтобы мне связали руки. Сзади и жёсткой и колючей верёвкой. Изверги!
Дождавшись, когда раскосый темнокожий раб закончить затягивать узлы, я улучила момент и бросилась на землю. Симулировать эпилептический припадок я не стала. Справедливо подозревая что аборигены и болезни такой не знают, я быстро откатилась в сторону, попутно сбив с ног второго растерявшегося раба, быстро вскочила и бросилась бежать, проталкиваясь сквозь толпу. Целеустремлённо прохаживающиеся люди как-то слишком быстро и незаметно стали толпой, через которую было очень тяжело проталкиваться, особенно со стянутыми за спиной руками. Хорошо хоть, задержать меня не пытались.
Да, я знаю, что идея убегать была непростительно глупой! Но оставаться с этим торговцем, связанной и беззащитной, было бы ещё глупее. За спиной разносились разгневанные вопли толстяка, по-бабьи тонкие и противные, возбуждённый гомон толпы и медленно нарастающий топот преследователей. Не оглядываясь, я бежала к той стороне площади, где оставалась Анрис, прекрасно понимая, что жрица уже давно куда-то ушла. Потянулась к силе амулета, пытаясь нащупать египтянку в ментале, но вместо этого на меня пыльным мешком обрушились мысли людей, яркие, путанные и непонятные. Я споткнулась и чуть не упала, а выровнявшись, отчётливо поняла что временно дезориентирована. Я не понимала, в какую сторону бегу, не помнила, где находится та улочка, по который мы срезали путь. Нарезать круги по площади, изображая из себя белочку с супер-аккумулятором в заднице и надеясь, что врождённое чувство направления вдруг одумается и вернётся в родные пенаты, было бы глупо – дыхание уже сбилось, в подреберье кололо, а ноги медленно наливались свинцовой тяжестью. Поэтому удостоверившись, что мои преследователи ещё довольно далеко (но не так далеко, как хотелось бы), я быстро юркнула в какой-то закоулок, пробежала несколько десятков метров и обессиленно упала на вытоптанную в камень землю. Забравшись в узкую щель, я наконец смогла перевести дыхание, надеясь что сразу меня с площади не заметят.