— У тебя их всего было пятнадцать, а ты на меня потратил двенадцать. Мы с тобой купцы, Афанасий. Двенадцать из пятнадцати — это четыре пятых! Следовало бы и тебе отдать столько же из своего добра, да я жаден, друг дорогой, клянусь аллахом! — засмеялся он. — Отдать столько мне жалко. Это — лавки, и склады, и сады, и дома, и товары в Бухаре, и в Багдаде, и в Астрахани, и в Ширазе, и в караванах, что бредут по пустыням, и в судах, что плывут по морям…
Засмеялся Афанасий.
— А помочь тебе я хочу, — продолжал самаркандец. — Что хочешь делать, скажи? Стосковался по родине? Поезжай на Русь! Возьми денег, возьми товаров.
— На Русь мне податься нельзя, — сказал Афанасий задумчиво: — у меня там долги великие. В долгу я, как в море — ни берегов, ни дна не видно. Двенадцати зёрен нехватит, чтобы до Руси добраться, а лишнего от тебя я не хочу.
— Почему гнушаешься моей помощью? — вскричал Али-Меджид. — Я должен тебе больше, чем за двенадцать зёрен. Возьми ещё, друг!
— Лишнего мне не надо, — упрямо возразил Афанасий.
— Как же я могу помочь тебе? — спросил самаркандец.
— От помощи я не откажусь, — проговорил Афанасий. — Ты говорил прежде, что хочешь в Ормуз ехать. Возьми меня с собой! Все говорят, оттуда товар дорогой идёт. Давно я надумал побывать в Ормузе. Да как одному в такой путь пускаться? Денег у меня нет, чужих обычаев я не знаю, персиан плохо понимаю. Горе на чужбине безъязычному!
— Да благословит тебя аллах! — вскричал Али-Меджид. — Так и сделаем! Я поеду по здешним городам, буду скупать мазандаранские товары — бирюзу и шелка. А ты будешь моим подручным, поучишься и торговле и языку. Покажу тебе, где купить и продать выгодно. Аллах нам поможет.
Так Афанасий Никитин и Али-Меджид решили поехать в город Ормуз.
Путь до города был не близок. Ормуз находился на маленьком островке у берега Персидского залива. Для того чтобы до него добраться, надо было пересечь почти всю Персию, проехать через несколько больших персидских городов. По этой дороге странствовало немало купцов: из Индии привозили перец, изделия из слоновой кости, драгоценные камни, из арабских земель — искусно выделанное оружие и другие товары. И хотя этот путь нельзя было назвать безопасным, купцы с товарами могли путешествовать здесь смелее, чем на побережье Кавказа и в низовьях Волги.
Персидские шахи старались наказывать разбойничьи шайки, мешавшие торговле.
Начались странствования Афанасия и Юши по персидским просторам.
По земле Мазандаранской
Пожив две недели в Чапакуре, Али-Меджид отправился в город Сари, заранее сговорившись с чанандараном — человеком, который сдавал лошадей внаём.
Накануне отъезда Али-Меджид, его слуга, Никитин и Юша весь день хлопотали: укладывали вьюки, закупали припасы, расплачивались с владельцем караван-сарая, с носильщиками, с торговцами Чапакура. Все устали. Легли поздно.
На рассвете их разбудил резкий, неприятный крик осла.
Юша быстро оделся и вышел из душной каморки на полутёмный двор. В середине, у каменного водоёма, толпились и блеяли овцы. Конюхи с руганью отгоняли их и поили коней. Собаки лаяли и метались по двору. Куры и утки вертелись у всех под ногами.
В стороне стоял маленький пепельно-серый ослик. Он посматривал на всю эту суету, поднимал большую морду, так что длинные уши его ложились на спину, и тогда раздавался пронзительный рёв.
Под навесом в очаге зажгли огонь. Двор сразу наполнился удушливым кизячным дымом.
Через час караван вышел в дорогу. Впереди шли два чанандарана с шестами в руках. Они прощупывали брод, выбирали путь среди упавших деревьев. За ними на сером ослике, позвякивая бубенцами, ехал, поджав ноги, важный караван-баши — старший караванщик, в буром халате и грязной чалме. Он погонял ослика, тыкая шилом в круп.
Далее ехали верхом на иноходцах Али-Меджид, Афанасий и Юша. Слуги вели под уздцы вьючных коней. Юше достался лукавый и ленивый конёк. Чувствуя неопытного седом, он норовил свернуть в сторону за приглянувшейся веткой, остановиться среди дороги или поближе познакомиться с товарищами по каравану. Юше приходилось всё время быть начеку, но он был счастлив: первый раз он сидел на верховом коне, в настоящем седле.
Ещё в караван-сарае Юша спросил Никитина:
— Дяденька Афанасий, а какая мне лошадь?
Никитин строго и наставительно ответил:
— Кляча воду возит, лошадь землю пашет, а под верхом конь ходит.
И Юша всю дорогу вспоминал эти слова и не мог налюбоваться конём.
Утро выдалось мглистое и сырое. Снег, выпавший за ночь, лежал на апельсиновых деревьях, плоских крышах и таял на дороге.
Перебрались через вонючий, чёрный, почти неподвижный ручей и стали подниматься в гору. Выбитая грязная дорога вилась по косогору, заросшему густым кустарником. Снег на ней быстро таял. Кони часто спотыкались в выбоинах, до краёв наполненных талой водой, и тогда в лицо путникам летели холодные брызги.
Сначала вдоль дороги попадались поля и бахчи. Но чем дальше уходил караван от Чапакура и чем выше поднимался в горы, тем безлюднее становилось вокруг.
Высокие дубы, сохранившие немало побуревших, но не опавших листьев, заслоняли свет. С густых ветвей инжирных деревьев на всадников сыпались тяжёлые хлопья мокрого снега. Лошади путались в плетях дикого винограда, цепкие комочки гигантских кустов ежевики рвали платье. Всё было мокро вокруг, повсюду барабанила унылая, холодная капель. Бесчисленные ручьи и речки заполняли все складки почвы и ложбины. Однако унылый лес, окружавший узкую, извилистую дорогу, был полон жизни.
Несколько раз рыжие шакалы перебегали путь; серебристые фазаны, завидев караван, поспешно уходили в кусты или тяжело поднимались в воздух и с шорохом опускались где-то в стороне.
Днём, переходя вброд речку, караван вспугнул кабана, и тот рванулся по крутому склону, ломая валежник, а вдогонку за ним метнулись с радостным лаем две тощие собаки караван-баши.
У озерка, образовавшегося на дне мрачной, окружённой горами котловины, Юша с удивлением увидел знакомых птиц которые были обычными жильцами волжских берегов и нередко попадались в его ловушки. Здесь были дикие утки и гуси, кулики, бакланы и чайки. Так вот куда они улетали на зиму! Путешествие, которое впервые с такими трудностями совершали русские люди, для них было самым заурядным делом. Как приятно было встретить столько земляков в этой чужой и негостеприимной стране! Странно только, что среди знакомого пернатого народца расхаживали невиданные зубастые розовые пеликаны. Они были хозяевами здешних вод и держались словно воеводы среди залётной мелюзги.
Когда караван спускался по крутой тропе и путники вели коней под уздцы, ослик караван-баши вдруг остановился, собаки прижались к ногам хозяина, и все кони насторожились и, поводя ушами, стали напряжённо всматриваться куда-то влево.
— Тигра учуяли! — шопотом сказал караван-баши.
Долго стояли они так и вслушивались. Но всё было тихо. Только звенели капли, падая с деревьев, и шумела вода, скатываясь с откоса.
— Влево ушёл, — решил караван-баши.
И путники, взяв коней под уздцы потуже, стали спускаться дальше.
Так шёл караван до вечера. На ночлег остановились в грязном, дымном караван-сарае. Юша, поев, тотчас же уснул, свернувшись клубочком, а самаркандец с Никитиным долго ещё беседовали при красноватом свете жаровни.
Утром рёв осла разбудил их, и караван отправился дальше. Снег сменился моросящим дождём. Глинистая дорога намокла и стала скользкой. Кони спотыкались и часто падали в холодную липкую грязь.
Все устали, промокли и озябли. Узкая тропинка вилась над краем глубокого ущелья. Другая сторона была скрыта пеленой дождя. Непогода помешала добраться засветло до деревни, и пришлось заночевать в лесу.
Огня развести не удалось — всё намокло: трут отсырел, щепки, взятые с собой караван-баши, не загорались. Кони сбились в кучу, погонщики покрыли их своими халатами, а путники примостились под большим деревом.
Никитин снял с себя зипун и накрыл им Юшу. Мальчик попробовал было спорить, но Афанасий так строго прикрикнул на него, что Юша замолчал.