Утром, озябшие и измученные, добрались они до селения и провели в нём, отдыхая, весь день.
Но такие незадачливые дни выпадали редко.
Юша полюбил эту кочевую жизнь. Ему нравились ранние туманные утра, ржанье коней и звон упряжи, увязывание вьюков и перемётных сум, дневные переходы под мелким дождиком или под нежарким зимним солнцем Мазандарана по тропе, то извивающейся среди леса, то сбегающей в долину, то взбирающейся по косогору. Он привык к ночёвкам в незнакомых местах: в тёмных, переполненных караван-сараях или в комнате для гостей какого-нибудь крестьянского дома. Мальчика привлекало всё новое и необычное, что могла дать ему дальняя дорога в чужой стороне.
Десять дней шёл караван до персидского города Сари.
Этот богатый, людный город поразил Никитина. Здесь было пять караван-сараев — не таких жалких и маленьких, как чапакурский, а высоких, с резными воротами, большими стойлами и конюшнями, с голубятнями и складами для товаров. В Сари было много мечетей и два больших базара. Да и базары эти были совсем не похожи на убогий майдан Чапакура. Под кирпичным сводом тянулись ряды лавок. В передней части лавки купец торговал, а в задней жил.
Базар начинался лавками, где продавались плоды, ягоды и цветы. На глазах у покупателей башмачники, сидя на маленьких скамеечках, быстро тачали цветные башмаки и туфли с загнутыми кверху носками. В мясных лавках удушливо пахло кровью и мокрыми кожами. Гирями служили камни. За звонким рядом медников, серебряников и оружейников шли давки столяров и резчиков. Здесь прохожих прельщали резными ларцами, расписными сундуками и ящиками, рукоятками для кинжалов и чернильницами.
Дальше расположился ряд кузнецов и слесарей. В нём стоял оглушительный грохот и лязг. Из кузнечного ряда оглушённый прохожий сразу попадал к торговцам тканями, лавки которых были увешаны цветистыми шелками. И только потом прохожий добирался до сердца базара. Здесь было тихо и чинно. Мирные индусы-менялы сидели у маленьких разновесов. Золотобиты продавали тонкие листочки червонного золота.
Торговцы драгоценными камнями важно взирали па прохожих. Они не показывали своего товара первому встречному, а когда появлялся настоящий покупатель, приглашали его войти и, закрыв лавку кованой дверью, уводили в заднюю каморку. Там при свете маленького с решёткой оконца они рассыпали перед ним свои сокровища.
Али-Меджид скупал в Сари бирюзу. Никогда ещё не видел Афанасий такой торговли. Осмотрев бирюзу, погрев её немного на маленькой жаровне, Али-Меджид начинал торговаться. Оба, покупатель и продавец, божились и кланялись друг другу в пояс. Али-Меджид всячески хулил бирюзу, а продавец клятвенно уверял, что таких камней не видывал мир со времён царя Соломона. Оба говорили тихо, почти шопотом — соседи могли подслушать, какие цены даёт за бирюзу заезжий самаркандский торговец и почём отдаёт свой товар купец из Сари.
Наконец, сговорившись о цене, Али-Меджид давал задаток. Тогда купец ссыпал проданную бирюзу в ларец из пальмового дерева и запирал его, а самаркандец запечатывал своей печатью.
— Почему ты оставляешь у них товар? — спросил Никитин
— Продавцы держат бирюзу в глиняных кувшинах с водой, а за три дня до продажи вынимают её оттуда. Светлая, дешевая бирюза за эти три дня сильно темнеет, и её можно дороже продать. А потом она опять посветлеет. Поэтому приходится и самому хитрить, — объяснил ему самаркандец. — Купишь камни, задаток дашь, запрёшь в ларец, своей печатью запечатаешь и ждёшь месяц. Если камни за это время не посветлели, значит обмана не было.
Много тайн узнал Афанасий за тот месяц, пока ходил вместе с самаркандцем по базарам и присматривался к торговле. Он научился отличать настоящую бирюзу от подкрашенной слоновой кости. Поддельная бирюза была легче, не так тверда и, если держать её над огнём, пахла жжёной костью. Никитин знал уже, что самая лучшая бирюза тёмноголубая, без зелёного оттенка, ибо зелёный цвет в бирюзе — признак старости.
В Сари Али-Меджид прожил больше месяца. Когда пришёл срок, он вновь отправился на базар и распечатал ларцы, где лежала купленная им бирюза.
Почти всюду оказались хорошие камни. Купцы видели, что ведут дело с опытным человеком, знающим толк в самоцветах, и не решались подсовывать ему поддельный товар.
Из Сари Али-Меджид с товарищами перебрался в город Амоль. И здесь самаркандец с Никитиным целый день проводили на базаре, скупая дорогой голубой камень.
Теперь уже Али-Меджид поручал Никитину покупать бирюзу. Он дал ему денег в уплату за двенадцать жемчужин и уговаривал его ещё взять в долг. Никитин купил и себе бирюзы, ибо самаркандец рассказывал, что на берегах Индийского моря бирюзу можно продать втридорога.
В марте наступила жаркая и дружная весна. Зацвели сады и позеленели склоны гор.
Новый год застал путешественников в городе Амоле. Жители готовились к празднику: белили и красили стены домов и глиняные ограды.
Когда над городом поднялся новорождённый месяц, повсюду зарокотали трубы, забили литавры, загремели барабаны.
Новый год наступил.
Афанасий и Юша вышли на улицу вместе с Али-Меджидом.
Всю ночь пели над городом трубы, рокотали барабаны; во всех домах горели свечи и светильники. С утра началось гулянье. Персиане бродили по улицам и собирались на базаре, хотя лавки были заперты. Знакомые при встрече целовали друг у друга руки, подростки катали красные крашеные яйца с горок. Посредине майдана в кругу показывали своё искусство и силу борцы.
На плоских крышах домов и в садах персиане разостлали ковры и, разбросав по ним всю одежду и ткани, какие только были в доме, валялись на этой куче.
Те, у кого совсем мало было халатов, занавесей, ковров, пересыпали из руки в руку все свои деньги, приговаривая заклинания.
— Что делают эти люди? — спросил Афанасий Али-Меджида.
— Богатые валяются на своих пожитках, а бедные пересыпают те немногие монеты, что у них есть, — ответил Али-Меджид. — Они верят, что в наступающем году аллах даст им богатство.
Три дня веселились персиане, а когда праздник кончился, Али-Меджид и Никитин стали готовиться к дальней дороге через всю Персию, на берега тёплого Индийского моря, в славный город Ормуз.
Несколько дней провели они на конском торге позади базара. Юша каждый раз увязывался вместе с самаркандцем и Никитиным.
Коней с вечера пригоняли на продажу. Главными продавцами были туркмены — в высоких чёрных папахах, зелёных и красных халатах, синих шароварах. Они выводили сухощавых и злых коней, вскормленных на степных пастбищах.
Юша не мог налюбоваться скакунами, но Али-Меджид и Никитин недолго задерживались у туркменских коновязей.
Ещё в Дербенте и Баку Никитин присмотрел коней выносливой и неприхотливой горной породы, и теперь он вместе с самаркандцем каждый день ходил к шемаханским торговцам конями. Особенно ценились их иноходцы, выносливые и спокойные, незаменимые для дальних переходов.
Для себя Никитин присмотрел доброго вороного конька, но Али-Меджид решительно отсоветовал покупать его.
— Не любят персиане вороных коней,— сказал он. — Вороной конь был у Езида — убийцы имама Хуссейна. А память Хуссейна персиане чтут. Поедешь на вороном — не пустят тебя ни в караван-сарай, ни в селение.
Пришлось отказаться от вороного. При покупке коней дело не обходилось без споров, криков и клятв. Иногда покупатели, не сторговавшись, уходили, хотя Юше казалось всякий раз, что они делают непоправимую ошибку, упуская чудесного коня.
Но обычно к вечеру, когда торг кончался, продавец сам приезжал на этом коне в караван-сарай и уступал его по той цене, какую ещё утром давали ему Али-Меджид и Никитин.
Наконец все кони были куплены.
Однажды, когда Али-Меджид и Никитин торговали последнюю вьючную лошадь, к ним подошёл худенький старичок. Вежливо поздоровавшись, он спросил Али-Меджида, не бухарец ли он, как можно судить по цвету и рисунку его халата.
— Я из Самарканда, отец мой, — ответил Али-Меджид.
Старичок рассыпался в похвалах Самарканду и потом рассказал, что сам он из далёкого города Шираза, ходил поклониться святыням Великой Бухары, а теперь, возвращаясь домой, хотел бы наняться к кому-нибудь проводником.