Никитин помолчал.
— Отец, почему так много развалин в вашей стране? — снова задал он вопрос Хаджи-Якубу.
Тот не сразу ответил.
— Могуч был Иран — никто не смел посягнуть на него, — заговорил он наконец. — По всему свету шла слава о величии и доблести богатырей иранских. Но прогневался на нас аллах, исчезла наша былая сила, и терзают теперь беззащитную землю нашу чужеземцы, разоряют города, сжигают деревни и топчут поля, и нет конца бедам и несчастьям нашим. Нет конца. Сказал Хафес:
Он замолчал.
Костёр угас. Всё затихло. Светила яркая луна.
Юша не раз бывал в дозоре, и всегда в эти ночи его охватывало щемящее чувство тревожного ожидания. Лёжа на кошме, он внимательно смотрел вдаль на освещённые лунным светом холмы и крепко сжимал свою маленькую кривую саблю.
Привычные ко всему Афанасий и Хаджи-Якуб занимались своим делом. Никитин латал совсем износившуюся рубаху, а проводник перетирал узловатыми старческими пальцами сухие травки, перемешивал их в тряпице и вполголоса рассказывал сказку. Невольно Юша стал прислушиваться к его бормотанью:
— …И говорит сова вороне: «Что дашь ты в приданое за дочерью своей?» И ответила ворона сове: «Дам три города, только что разорённых, с дымящимися развалинами, с гниющими трупами». И засмеялась сова. «Войны идут над Ираном, — сказала она, — разрушенные города что ни день, то дешевле становятся. Через год ты мне предложишь триста разрушенных городов и тысячу сожжённых деревень впридачу, а я, быть может, откажусь». И услышал мудрец эти слова — а он понимал птичий язык, — заплакал и разодрал на себе одежду. Понял он, что не видеть Ирану покоя, ждут его набеги и войны великие.
Афанасий и Хаджи-Якуб не забывали о дозоре и время от времени поднимали голову, вслушиваясь и всматриваясь в ночные поля.
Выли шакалы на развалинах, но к ним все давно привыкли.
…Уже луна взошла, и густая тень от стены накрыла дозорных.
Вдруг Никитин легко и бесшумно вскочил на ноги. Юша вздрогнул.
— Что такое, дяденька Афанасий?
— Нишкни! — шопотом кинул ему по-русски Афанасий.
Хаджи-Якуб тревожно привстал.
— Ничего не слышу! — после долгого молчания наконец сказал он.
— Шакалы смолкли, — шепнул Никитин, показывая на развалины.
Тут только старик и Юша заметили, что вокруг стало особенно тихо. Надрывный вой шакалов смолк.
— Не брешут, — повторил Афанасий,— видимо, спугнул их кто-то. Юшка, лети в стан, буди хозяина. Только чтобы шороха не было! Держись тени, светлые места переползай. А мы с дедом гостей встретим!
Юша скользнул вдоль стены, обогнул мечеть, спустился в сухое ложе заброшенного арыка и, пригнувшись, стараясь не шуметь, побежал к стану.
Али-Меджид спал, раскинувшись в походном шатре. Юша наткнулся на него и тихо тронул его за руку.
Самаркандец вскочил.
— Что случилось? — воскликнул он.— Почему ты здесь?
— Дяденька Афанасий послал, — зашептал Юша. — Думает разбойники к стану крадутся. Слышишь, шакалы замолкли?
Самаркандец выбежал из шатра и разбудил своих спутников. В это время от мечети донёсся грохот. Афанасий пустил в ход свою пищаль. Тотчас же раздались крики, стрелы засвистали и застучали по камням. Из стана бросились на помощь к дозорным. Побежал и Юша.
Никитин лёжа отстреливался из пищали. Проводник, спрятавшись за камнем, стрелял из лука.
Разбойники не ожидали такого отпора. Некоторое время они стреляли, кричали для острастки и гарцовали на поляне. Потом раздался резкий свист. Сразу крики смолкли. Топот коней замолк вдалеке. И снова стало тихо.
Утром Юша нашёл в развалинах труп. Туркмен лежал на спине. Папаха откатилась далеко в сторону, обнажив жёлтую бритую голову. Зелёный халат был тёмен от крови, а в левом боку чернела рана, облепленная мухами и муравьями.
Юша накрыл папахой лицо убитого и тихо вышел из развалин.
Кони и верблюды были уже навьючены. Ждали Юшу. Караван тотчас же снялся с места.
К великому Южному морю
Настала осень, а караван всё шёл и шёл. Начались дожди и превратили солончаки в грязное месиво. Кони и верблюды пробирались с трудом. Пришлось опять сократить перегоны.
Но вот солончаки сменились песчаной пустыней, перемежающейся с каменистыми лощинами и холмами, и на закате путники наконец увидели башни, минареты и купола мечетей Иезда.
Город этот мало отличался от других городов Персии — всё те же узкие и грязные улицы, всё те же слепые дома с внутренними двориками, мутные арыки, кучи нечистот, бродячие собаки, грызущиеся из-за падали.
Название этого города Афанасий Никитин слышал не раз ещё на Руси. В Иезде вырабатывались ткани, которые персидские купцы продавали татарам. А татарские купцы перепродавали иездские шелка русским на ярмарках под Казанью. Жили здесь и ремесленники, вырабатывавшие металлические изделия. Город выглядел странно. Вдоль улиц шли сады, но грунт в некоторых частях города находился гораздо ниже улицы, на дне глубоких канав. Там же текли арыки, и туда выходили двери жилищ. А вровень с улицей оказывались крыши домов и вершины фруктовых деревьев. На плоских крышах строились новые дома, и к ним над садами и дворами перекидывались мостики. Хаджи-Якуб объяснил, что дома и сады ушли вглубь потому, что песчаные бури из пустыни неустанно засыпают Иезд песком. Поднять сады на песок нельзя, так как вода не потечёт вверх, а без воды они погибнут. Поэтому жители тщательно высыпают песок на улицу, и она растёт, поднимаясь выше домов и деревьев.
В Иезде, как и в Куме, много было пришлого люда — крестьян, перебравшихся в город из ограбленных и разорённых селений, мелких торговцев и бродяг, пришедших в город вместе с войсками Узун-Хассана.
Днём они бродили по городу и толкались на базаре, пробавляясь случайными заработками, а по ночам ютились в развалинах.
— Сегодня на улицу не ходите, — сказал однажды русским Али-Меджид. — Сегодня день памяти имама Хуссейна, и народ сегодня горячий. Узнают неверного — зарежут.
Он ушёл вместе с Хаджи-Якубом. Ушли и другие. Караван-сарай опустел.
— Мне про Хуссейна этого старик наш рассказывал, — проговорил Юша.
— Кто же он был? — полюбопытствовал Афанасий.
— Говорил Хаджи-Якуб, что у пророка ихнего, у Мухаммеда, был зять, муж дочери — Али. Когда умер пророк, настала смута. В те годы убили Али, сыновей его, Хассана и Хуссейна, и внуков его.
Персиане чтут память их, на могилы к ним ездят, а в день смерти поминки справляют…
Снаружи доносились крики и шум. Афанасий и Юша стали наблюдать за всем происходившим на улице сквозь дырку в ограде.
Улица была переполнена людьми. Многие мужчины ходили нагие до пояса, вымазанные нефтью и сажей. Только глаза и зубы блестели на их тёмных лицах. Ударяя камнем о камень, они выкликали что-то.
Вдруг толпа расступилась, и Афанасий с Юшей увидели сначала какие-то шесты с арабскими надписями, а за ними — разукрашенные гробы. За гробами выступали богато убранные кони. Их сопровождали люди, вооружённые копьями, мечами, саблями. Но вот показались ещё кони. На них сидели два мальчика. Обнажённые тела и лица детей были вымазаны кровью. Толпа заревела, почти все бросились на колени, царапая себе до крови лица. Многие наносили себе острыми камнями, ножами и гвоздями раны в лицо, грудь и руки.
— Гробы эти — в память об имаме Хассане и имаме Хуссейне, — сказал Юша Афанасию, вспомнив рассказы Хаджи-Якуба, — а ребята — их детки.
Потом привезли на осле богато одетое чучело, набитое соломой. В руках у него торчали деревянный меч и копьё. Стража поддерживала чучело и отгоняла особо ревностных правоверных, которые не только плевали и ругали чучело, но и пытались ударить его ножом или палкой.
— А это Езид — тот, кто убил Хуссейна, — пояснил Юша.
Дальнейшего они не видели, и уже потом Хаджи-Якуб рассказал, как чучело отнесли за город, облили нефтью и сожгли под улюлюканье пляшущей толпы.