Афанасий знал, что так приучают здесь всех коней к необычному индийскому корму. Но всякий раз, когда он присутствовал при кормлении Васьки, ему становилось не по себе.
Днём Перу давал Ваське рисовые лепёшки, а вечером мочёный персидский горох — нухуд.
Но жеребец плохо ел и кичирис, и лепёшки, и горох. Никитин сильно тревожился за него.
— Спал с тела жеребец. Не ест ничего, — говорил он конюху.
Но Перу успокаивал его:
— Твой жеребец умный. Других по шести месяцев приучают, несколько человек во время кормления держат, а твой через месяц сам будет кичирис брать. Клянусь тебе в том отцом и матерью моими.
Когда кормление кончилось, Афанасий ушёл на базар, чтобы купить баранины, рису и послушать новости.
Без него в дхарма-сала ввалилась дюжина стражников начальника военной стражи в Джунайре Асат-хана. Тотчас же весь двор наполнился зеваками.
Старший стражник выступил вперёд и торжественно объявил:
— Мой повелитель узнал и уверился, что здесь живёт купец-христианин, нечестивец, осмелившийся появиться во владениях правоверного султана Мухаммеда Бахманийского под видом Хаджи-Юсуфа, хорасанца. Подножие престола — Асат-хан повелел, чтобы купец этот явился к нему, а в залог приказал отвести в его конюшню белого жеребца, привезённого неверным из-за моря. Да будет воля пославшего нас священна! Внимайте и повинуйтесь!
— Не отдам! — закричал Юша и бросился к конюшне.
Его отшвырнули в сторону. Двое держали мальчика, а он бился и кричал у них в руках.
Когда Ваську увели, Юша бросился на базар за Афанасием. Но пока он искал его, Афанасий уже вернулся в дхарма-сала и узнал от конюха о несчастье. Молча выслушал он Перу и долго стоял, как пришибленный неожиданным несчастьем. Потом опрометью бросился в крепость.
К вечеру Афанасий вернулся. Юша кинулся к нему, но тот молча отстранил его рукой, вошёл в каморку и опустил за собой занавес над входом.
Когда совсем стемнело, он позвал Юшу и сказал ему:
— Взял у меня хан жеребца! Проведал, что не бесерменин я, а русский. Побежал я к нему. Он молвит: «Зовёшься ты Хаджи-Юсуф Хорасани, а какой ты хорасанец? Сам я хорасанец, уж неошибусь». И жеребца, молвит, отдам да тысячу золотых впридачу, только стань в нашу веру, в бесерменскую — мехметдени по-ихнему. А не станешь в веру нашу, и жеребца возьму и тысячу золотых с головы твоей возьму. Стал он меня о вере пытать, а я не поп, в тех делах не разумею. Он смеётся. «Воистину ты не бесерменин», бает. Просил я его, молил. Дал он мне сроку четыре дня: если не стану в ихнюю веру, будет нам с тобой конец. Менять веру я не буду: родился в русской вере, в ней и помру, — решительно закончил он.
Наутро Асат-хан прислал стражника за Никитиным. Афанасий вернулся днём.
— Опять пытал меня о вере, — сказал он. — Всё смеётся. Что-де ты за веру христианскую стоишь, а сам её толком не знаешь. «Стань в нашу веру, молвит, поставлю тебя когда-нибудь старшиной над купцами городскими». Да не на такого набрёл!
На следующее утро Асат-хан вновь вызвал Афанасия и напомнил ему, что остались всего сутки до срока.
— Торопись, купец, — посмеиваясь, сказал он. — Нет мощи и силы крепче, чем я у аллаха. Не захочешь добром — силой обратим в нашу веру. Только тогда уж не обижайся: всё, что есть у тебя, отберу, а бежать и не думай. Стережём мы тебя хоть и незаметно, но крепко.
Великий воевода Малик-аль-Тиджар
Назначенный Асат-ханом день настал. Никитин и Юша молча стояли у ворот дхарма-сала и ждали своей судьбы. На базаре, недалеко от подворья, толпилась кучка торговцев, оборванцев и нищих. Все они своим делом не занимались и пристально следили за каждым движением русских.
— Верно, стерегут хорошо, проклятые! — сказал Никитин Юше. — Тут не скроешься!
Вдруг послышался отдалённый нарастающий гул. Вся толпа хлынула на другой конец базара. Купцы поспешно закрывали лавки, мимо подворья проскакала стража наместника. Голые смуглые детишки пронеслись быстрой стайкой. Все стремились в ту сторону, откуда доносился шум. Теперь уже можно было различить рокот, бряцанье, звон и гудение труб, приветственные клики.
— Князь либо боярин важный приехал, — шепнул Никитин. А шум всё приближался. Толпа хлынула к дхарма-сала. У ворот сразу стало людно и тесно.
Наконец русские разглядели в облаке пыли слона, одетого в пышную, украшенную шитьём и каменьями попону. Размахивая хоботом с обрывком цепи, он расчищал дорогу. За ним шли великаны-трубачи и глашатаи в красных, расшитых серебром халатах. Они трубили в длинные узкие трубы и кричали:
— Дорогу тени милосердного, дорогу убежищу мира, дорогу Малик-аль-Тиджару, дорогу покровителю страждущих, дорогу грозе неверных!
Проскакали воины и стражники в позолоченных шлемах, с блестящими щитами и длинными копьями. За ними шли слоны с окованными золотом клыками, с разукрашенными бирюзой и перламутром башенками на спинах, всадники и пешие трубачи и музыканты, певцы и плясуны с голубыми и белыми шарфами. Шествие замыкал ещё один глашатай. Он кричал:
— Правоверные и чужеземцы! Милосерднейший Малик-аль-Тиджар хочет знать всё плохое и всё хорошее, что делается во владениях его повелителя, победоносного Мухаммеда Бахманийского. Если слуги султана притесняют вас, если градоначальник забывает умеренность и милосердие и пренебрегает справедливостью, несите свои жалобы к ногам Малик-аль-Тиджара и помните: никто не уйдёт от него с тёмным лицом! Не бойтесь мести! Малик-аль-Тиджар защитит вас от притеснений. Слушайте и повинуйтесь, о мусульмане и чужестранцы!
Титул первого вазира и военачальника Бахманийского царства «малик-уттужар» многие произносили, как имя «Малик-аль-Тиджар». Это имя Афанасий Никитин слышал уже не в первый раз. Никитин знал, что Малик-аль-Тиджар самый могущественный из приближённых султана; он командовал войском и управлял государством. Про него говорили, что он храбр и справедлив. Но жители Джунайра не торопились жаловаться Малик-аль-Тиджару на притеснения Асат-хана.
— Видно, знают, что Асат-хан со дна моря жалобщика достанет, — пробормотал Никитин.
Тем временем всё новые слоны, воины, трубачи и барабанщики проходили мимо ворот.
Наконец появился огромный слон, покрытый белой, с серебряными кистями попоной. На спине его покачивалась резная башенка, а в ней сидел старик в белой чалме, с крашенной хной бородой.
Это был сам Малик-аль-Тиджар, великий вазир, правивший всей страной от имени султана.
«А что, если попытать счастья? Всё равно хуже не будет», вдруг пронеслось в голове у Никитина, когда слон Малик-аль-Тиджара поровнялся с воротами дхарма-сала. Никитин, оттолкнув стражника, бросился вперёд и очутился у ног слона.
Вазир, заметив Никитина, сказал что-то погонщику. Тот остановил слона, вынул из-за пояса тоненькую дудочку. Её тонкое, пронзительное пение сразу перекрыло грохот и бренчанье, крики зевак, рёв слона и звон бубенчиков.
Тотчас же всё смолкло, всё остановилось. Наступила такая тишина, что Никитин слышал своё частое дыхание и размеренное сопение слона.
«Пришла, видно, погибель, — подумал он. — Выдаст с головой обидчику, Асат-хан разделается по-своему. А, была не была! Всё равно Асат-хан целым не выпустит!»
— Что тебе надо, чужестранец? — тихо спросил Малик-аль-Тиджар.
И тогда Никитин стал сбивчиво и торопливо рассказывать про свою обиду. Говорил он по-персидски, но от волнения примешивал в свою речь немало татарских слов, а иной раз вставлял и русские.
— Утешься, чужестранец. Если слова твои правдивы, ты получишь всё, что по праву принадлежит тебе! — сказал Малик-аль-Тиджар.
Он махнул рукой погонщику слона. Снова запела дудка, и ей ответили все барабаны, трубы и литавры. Слоны и кони двинулись дальше. Никитин молча пошёл во двор, к себе в каморку.
На следующее утро Юша прибежал к Афанасию и сказал, что два стражника требуют его.
Никитин вынул из-за пазухи кошелёк и отдал Юше.
— Уходи сейчас же со двора, — торопливо сказал он. — Броди по базару, где полюднее. Сюда не ворочайся. К ночи приходи к реке, там и жди. Коли не приду до утра — беги. Золота в пути не показывай — здесь и серебра вдоволь. Настигать будут — живым не давайся: запытают хуже смерти. Доберёшься до Чауля — плыви за море; в Ормузе ещё застанешь Али-Меджида, а он тебя на Русь доставит.