— Я с тобой, дяденька Афанасий! — проговорил дрожащим голосом Юша. — Куда я без тебя?
— Кто здесь старшой? — закричал Никитин сердито. — Пока я жив — слушайся! Молод ты своим умом жить — пропадёшь и мне не поможешь. Да я вернусь, — добавил он мягко, — жди у реки. Храни тебя пресвятая богородица! — сказал он, перекрестив мальчика.
В сопровождении стражников Никитин отправился в крепость.
У высокой ограды его остановили и обыскали. Затем кто-то бесшумно открыл маленькую дверцу, и Афанасий очутился в саду. Толстый слуга повёл его к лёгкой плетёной беседке, где сидел сам Малик-аль-Тиджар. Он был одет просто; лишь огромная жемчужина на груди да кинжал, осыпанный драгоценными камнями, напоминали, что это всемогущий вазир бахманийского султана.
Никитин упал на колени и поклонился ему в ноги.
Кивком головы вазир отослал слугу.
— Не бойся, чужестранец, — сказал он по-персидски. — Ты получишь назад жеребца своего. Никто тебя обижать не будет.
Афанасий поднялся с колен. Он не мог благодарить. Горло его пересохло.
— Расскажи мне, — спросил его Малик-аль-Тиджар, — куда ты путь держишь?
— Прослышал я, всемогущий повелитель, что осенью великий праздник будет в Шейх-ала-Уддин, — с трудом вымолвил Никитин. — Купцы говорят, там большой конский торг в те дни бывает. Думал лето здесь переждать и по осени туда жеребца вести. Только теперь страшусь здесь оставаться: Асат-хан меня не пожалует!
Вазир хлопнул в ладоши. Вскоре высокий воин со скуластым лицом вошёл в беседку.
— До осени Ахмед останется в Джунайре, — сказал вазир. — С ним поедешь дальше.
А Юша ходил по Джунайру. Всегда любил он бродить по шумным восточным базарам и в Джунайре часто, отпросившись у Афанасия, на полдня убегал из дхарма-сала.
Но теперь базар быстро наскучил ему. Ни крики и зазывания купцов, ни пляски уличных танцовщиц, ни бой барабанов — ничто не занимало его. Неоднократно порывался он вернуться к дхарма-сала, но всякий раз вспоминал запрет Афанасия.
Часто чудилось Юше, что кто-то следит за ним, и тогда он хватался за нож, спрятанный за широким поясом.
«Один-одинёшенек!» думал он тоскливо. Всё вокруг теперь казалось чужим и враждебным.
Так бесцельно бродил он до темноты и в условленный час спустился к реке.
— Юша, где же ты? — раздался знакомый, родной голос.
Юноша бросился к Никитину.
— А Васька? — крикнул он.
— Дома твой Васька, — весело ответил Никитин.
Индийские грозы
Солнце палило всё сильнее и сильнее. На закате оно становилось багровым — совсем как на Руси в сильный мороз.
Едкая красная пыль носилась в воздухе и покрывала ограды, дома и пожухлую, сморщившуюся листву.
Скотина жалобно мычала в стойлах.
Васька совсем отказывался от еды. Он похудел, бока его втянулись, даже прекрасная шерсть его потеряла свой атласный глянец.
— Ничего, опора сирот! — утешал Никитина Перу. — Придут дожди, он в неделю отъестся.
Все с нетерпением ждали дождей, но небо попрежнему было безоблачно.
Как-то вечером конюх показал Никитину на закат. Солнце садилось в чёрной полосе.
— Жди дождя, — сказал он.
Прошло ещё несколько томительных дней. Дожди всё не начинались.
Однажды на закате страшный удар грома потряс небо и землю… Ещё четыре раската последовало за ним.
— Ночью будет дождь, — сказал Перу.
Он поспешил застлать новыми пальмовыми листьями крышу конюшни.
В полночь разразилась гроза, такая гроза, которой никогда не видывали русские. Молнии словно гонялись друг за другом, в короткие промежутки между их блеском тьма казалась ещё глубже, ещё страшнее. Удары грома сливались в один сплошной грохот. Дождь лил сильными, косыми струями.
Никитин и Юша, оставшиеся с Перу в конюшне, всю ночь успокаивали жеребца.
К утру грозовая туча унеслась к северо-востоку. Громовые раскаты утихли, но дождь лил попрежнему. Потоки мутной воды неслись по двору, сливались в один ручей; на базаре образовалось целое озеро.
Когда Никитин с Юшей зашли к себе в каморку переодеться и отдохнуть, они увидели множество неожиданных гостей. На стенах суетились скорпионы, тысяченожки, пауки и ящерицы. Из сапога Юши выглядывала чёрная голова змеи. Маленькая мокрая белочка примостилась на окошке. Всё это были беженцы, спасавшиеся от дождя.
Змею убили палкой, непрошенных гостей со стены смели, а белочку Юша подманил орехами и отогрел у себя за пазухой.
Но всё время, пока шли дожди, приходилось остерегаться змей, тысяченожек, пауков, заползавших в каморку в поисках сухого места.
Целые дни неслись с юго-запада на северо-восток чёрные тучи. Грозы кончились, но ливень шумел почти всё время. По улицам и по затопленному базару бежали потоки. Все дороги и тропы стали непроходимы.
Никитин целые дни проводил под навесом, у входа в свою каморку.
К нему часто заходил Ахмед — тот самый воин, которому Малик-аль-Тиджар поручил оберегать русского купца. Ахмед дожидался в Джунайре, пока наместник Асат-хан соберёт подать. Он должен был отвезти её султану в Бидар. Как и Никитин, он томился от безделья и был рад случаю поговорить с бывалым чужеземцем.
Ахмед часто рассказывал Афанасию о делах индийских, о султанах бахманийских и о борьбе мусульман с индуистами.
В те годы в Северной и Центральной Индии правили мусульманские владыки, пришельцы из Персии и Средней Азии.
Такими завоевателями были и бахманийские султаны.
Они объявили «священную войну» с неверными, и под их зелёные знамена со всего мусульманского мира стекались жадные до наживы искатели приключений.
Каждый год снаряжали бахманийские султаны походы из Бидара на юг — в земли, принадлежавшие индуистским княжествам, разрушали индуистские храмы, выжигали их города и сёла.
От Ахмеда узнал Афанасий, что великий вазир султана бахманийского Малик-аль-Тиджар мудр и опытен. Некогда пришёл он из Персии в Индию простым торговцем, а теперь правит всей страной от имени юного Мухаммеда, султана бахманийского.
От Ахмеда Никитин узнал истинную причину благодеяния Малик-аль-Тиджара. По словам Ахмеда, вазир не хотел, чтобы во владениях бахманийского султана обижали купцов, привозивших коней из-за моря. Он боялся, что дурная слава пройдёт про Бахманийское государство. Купцы будут избегать городов бахманийских и станут возить боевых коней к индуистским князьям — врагам султана Мухаммеда.
Ахмед советовал Афанасию ехать в бахманийскую столицу Бидар за самоцветами. Туда свозят драгоценности, награбленные мусульманскими воинами у индусов.
Афанасий успешно учился индийскому языку, но чаще всего они с Ахмедом беседовали по-персидски. В то время персидский язык был в большом ходу в бахманийских владениях — большая часть купцов, воинов и придворных султана были уроженцами Персии и соседних стран.
Однажды Никитин при Ахмеде сказал Юше несколько слов по-татарски.
— Знаешь татарский? — взволнованно спросил Ахмед.
— Знаю, — спокойно ответил по-татарски Афанасий. — А ты откуда знаешь татарский?
— Я татарин-ногаец из Астрахани.
Ни разу ещё не видел Афанасий этого сильного и сурового воина таким взволнованным.
— Как же ты попал сюда?
— Двадцать лет прошло с того дня, как поплыл я за море, в Дербент. Поймали нас туркмены в море, одних убили, других в плен взяли. Меня продали в Ормуз и потом сюда. Теперь я раб султана.
— Был я на твоей родине… — задумчиво сказал Никитин.
И начал вспоминать, как плавал он вниз по Волге, как ночевал на высоком берегу. Про степи и пески астраханские, про кочевья татарские, про широкое море дербентское — всё рассказал он татарину.