— Товарищ Любимов, вас вызывает к себе товарищ Сталин. Я назначил на четыре часа.
Неужели? У Иосифа Виссарионовича, по его обыкновению, рабочий день только час назад начался и он уже озадачился мной! Это, конечно, льстило моему самолюбию, вот только, закусив удила, я ехать никуда не собирался. До конца — значит до конца! Ишь, чего удумали, заставить меня перед ними присмыкаться! Я еще дождусь, когда вы сами ко мне на брюхе приползете!
— Товарищ Поскребышев, я никуда не поеду, — на этот раз я сдерживал кипевшую во мне злость, все таки секретарь Сталина был в моих беда ничуть не виноват. — Отмените ваше назначение. Пусть Предсовнаркома товарищ Сталин потратит это время с толком для Союза Советских Социалистических Республик.
— Но вас вызывает товарищ Сталин лично! — после некоторой паузы и в замешательстве повторил Поскребышев. Александра Николаевича можно понять, такие ответы он слышит довольно редко, пожалуй, что даже никогда!
— Военно-промышленная комиссия упразднена еще в конце марта и я больше не сотрудник аппарата СНК и не являюсь подчиненным товарища Сталина, поэтому он не вправе меня куда-либо вызывать. Более того, сейчас я слишком занят совершенно неотложным делом, горячее железо ждать не будет, поэтому не могу даже на его просьбу о встрече ответить положительно.
— Но вы сотрудник НКВД! Одного из наркоматов, высшее руководство которыми осуществляет товарищ Сталин! — все же попытался настаивать Поскребышев, видно соображая, как он будет докладывать о моем отказе.
— Я написал рапорт и не считаю себя больше сотрудником НКВД, — от этого разговора, от того, что приходилось сдерживать себя, я устал больше, чем за полдня физического труда. — И вообще, товарищ Поскребышев, вы человек интеллигентный и наверняка совершенно не горите желанием узнать, по какому адресу сегодня был послан товарищ Берия!
— Семен Петрович, — гораздо тише и совершенно другим, можно сказать, благожелательным и, вместе с тем, озабоченным тоном, обратился ко мне секретарь Сталина, — я бы вам не советовал обострять…
— Ваши слова я приму к сведению, Александр Николаевич, — смягчился и я, — но мой ответ остается неизменным. Всего вам самого хорошего!
Следующий звонок пришел мне еще спустя час из моего родного наркомата, звонил Круглов, замнаркома по кадрам.
— Товарищ майор, ваш рапорт об увольнении подписан. Вам следует явиться в кассу за расчетом и сдать служебное оружие, — поставил он меня в известность и, чуть помявшись, добавил, — Поскольку за вашей супругой все еще числится жилплощадь, то вам приказано в двадцать четыре часа освободить служебную квартиру и сдать пропуск на охраняемую территорию.
— Кому сдать отдел?
— К вам уже выехал старший лейтенант госбезопасности Мещерский, он займется ликвидацией отдела.
Ничего не говоря в ответ я просто повесил трубку. Все, нечего мне теперь делать на опытном заводе, который я по станку, даже по напильнику столько лет собирал, да и из обжитой хаты съезжать надо. Что ж ты, Лаврентий, такой мелкопакостный? Большего от тебя ожидал. Не в смысле больших пакостей, а более достойного поведения.
Не откладывая дел в долгий ящик, я, прежде всего, вскрыл свои тайники и на «Туре» вывез «Штурмгевер» и прочие игрушки, принесенные мною в этот мир из других, спрятав пока в полуподвале у Миловых. Затем смотался на Лубянку, получил документы и деньги, сдал свой ТТ, на обратном пути забрал Полину из лаборатории еще задолго до окончания рабочего дня. Вернувшись на остров узнал, что Мещерский, не застав меня на месте, убыл восвояси. Ну, это уж его проблемы, как он отдел примет, а мне пожитки собирать надо.
На мотоцикле и двух машинах, «Газике» и «Туре» (нашлись охотники-водители бесплатно покататься) мы в тот же вечер вывезли все свое барахло в Нагатино, осчастливив чету Миловых тем, что мы у них немного погостим. От таких новостей Маша заохала, Петр нахмурился, но, разумеется, гнать нас не стали. Друзья все-таки, как не помочь? Да и свалились мы им на голову всего на месяц-другой. Строительство на новой Инженерной улице уже началось, деньги у меня есть, построю там себе новый дом. Назло всем — в три этажа.
Эпизод 5
Всю глубину мстительности Лаврентия Павловича я прочувствовал уже на следующий день, когда, как свободный гражданский человек, пошел устраиваться на работу на ЗИЛ. Хотелось поближе к дому, да и знакомых-приятелей у меня там пруд-пруди. Не вышло. Рожков, директор, мялся, жался, а потом выдал: