— Подумаешь, два эсминца упустили! — бестактно передразнил нарком обороны коллегу-моряка. — У Трибуца два новейших крейсера и двенадцать эсминцев было против четырех! И что в итоге? Судно-приманку, о котором в газетах раструбили, что с ценным грузом в Гамбург идет, потеряли. Это раз! Из четырех польских эсминцев утопили только два, причем, самых старых. Это два! И два своих эсминца потеряли, не считая поврежденных. Это три! А имена эсминцев этих «Маркс» и «Энгельс». Это пять! А еще сами ржали над немцами, что «Германия», то бишь «Дойчланд», погибла!
Кузнецову крыть стало совсем нечем и он только засопел, покраснев и сжав кулаки. Ворошилов тоже распалился, глаза блестят, щеки горят, улыбка уж почти в оскал превратилась. Еще чуть-чуть, и два наркома прямо здесь как мальчишки подерутся.
— Справедливости ради надо сказать, что чтобы там с Балтфлотом не произошло, флагман первого ранга Кожанов, заслуживший звание Героя СССР, к этому никакого отношения не имеет, — вступился я за своего давнего друга, гася конфликт. — И на него вы, товарищ маршал, нападаете зря. Если я правильно понял, то эскадра Северного флота крейсировала на коммуникациях, это бегством назвать нельзя никак. Если аналогию на сухопутье проводить, то больше на организованное отступление с нанесением максимального урона превосходящему в силах противнику похоже. То, что Красная Армия на слабого противника наступать умеет, мы знаем, а вот как она отступать, если что, будет — вопрос открытый.
— Ты что такое мелешь, дивинженер, герой недоделанный! — взвился Ворошилов. — Никогда! Слышишь, никогда! Ни я! Ни Красная Армия! Перед буржуями! Сколько бы их не было! Отступать! Не будет! Заруби себе это на носу!!!
— А вот это мы сейчас посмотрим! — не стушевался я. — «Тур» мой где? Машину забрали, пролюбили, возместить обещали, и где она? Не вижу! Что, мелкобуржуазно рассуждаю? Или слово наркома обороны СССР уже ничего не значит?
Ворошилов от такого оборота опешил, так и застыл с раскрытым ртом, не зная, что сказать, но тут его мечущийся взгляд упал на Берию.
— Чекисты машину твою потеряли, вот пусть и возмещают! — ткнул он пальцем в моего бывшего наркома.
— Не припомню, чтобы органы НКВД реквизировали имущество дивиженера Любимова, — холодно ответил тот и отвернулся от нас, поздравляя Судоплатова. Нарком обороны, увидев, что здесь не обломилось, решился на «залп тяжелой артиллерии», кинувшись искать защиты у стоящего чуть поодаль и беседующего с летчиком Сафоновым Иосифа Виссарионовича.
— Товарищ Сталин! Любимов вот со своей машиной! Я вам докладывал!
Предсовнаркома, как и Берия, между прочим, поздравили всех, но меня обошли стороной, выразив мне, таким образом, неудовольствие моими прежними поступками. Тем не менее, Сталин, явно исподволь «грел уши», контролируя о чем это так горячо беседуют два наркома в присутствии Любимова и Кожанова.
— Товарищ Любимов не нищий, — отозвался он пренебрежительно. — Пусть сам купит себе любую машину, какую хочет, без очереди, — после чего тоже, как и Лаврентий Павлович, повернулся ко мне спиной.
— Слыхал?! — вздернул нос Ворошилов и, заметив некоторые тонкости поведения Самого, поспешил отойти от меня к танкистам. Ну, как говорится, и шут с вами! Я тоже, благо был ближе к краю, развернулся к большинству задом.
— Поехали ко мне обмоем? — толкнул меня плечом в плечо Кожанов. — Раз здесь морских волков и мастеров гаечного ключа не угощают… — прибавил он шутливо.
— Только по чуть-чуть, — согласился я. — Хочу прямо сегодня на АЗЛК съездить прицениться. Да еще завтра нам с тобой в посольство Японии. Не дело будет, если на самураев перегаром станем дышать.
— Что, уже уходите? — вклинился между нами Киров.
— А что мне здесь делать? На задницы смотреть? — ответил я вопросом на вопрос.
— Я вот, между прочим, поступок твой тоже, по-партийному, осуждаю… — начал было Сергей Миронович, но я его перебил четверостишьем.
— На что это ты намекаешь? — насторожился Киров.
— На стихотворение «Илья Муромец» Алексея Толстого!
— Ты думаешь, я неграмотный?
— Был бы ты, товарищ Киров, неграмотный, я бы тебе его полностью прочел! Все, бывай здоров, Первый секретарь! Суди, ряди здесь по-партийному. А я поехал в Ленинград гайки крутить! — распрощался я и вместе с Иваном Кузьмичом, тоже пострадавшим от невнимания Высших из-за того, что оказался рядом со мной, пошел к выходу.