Приехали в Кремль, что было далеко не самым худшим из возможных вариантов, довели до приёмной, в которой восседал Поскрёбышев.
— Здравия желаю, товарищ генерал-полковник, — почти бесцветным голосом, лишь с какой-то ноткой сожаления, поприветствовал он меня. — Проходите. Товарищ Сталин ждёт вас.
Ну что ж, пройдём. На пороге, несмотря на то, что думал будто готов ко всему, я запнулся, остановившись на секунду, решая, всё же войти внутрь или лучше вернуться, но, совладав с собой сделал ещё шаг вперёд и тихо притворил за собой дверь. Таким я Сталина ещё никогда не видел. При любых обстоятельствах, что бы не творилось вокруг, он всегда выглядел энергичным, крепким мужиком, причём энергия его была «потенциальной», она не выражалась в гиперподвижности или говорливости, нет, энергия была ВНУТРИ. Как в пышущей жаром печи с бушующем внутри, невидимым постороннему наблюдателю пламенем. Сейчас же, придвинув стул к окну, подперев щёку неказистой левой рукой, глядя на улицу, сидел и курил папиросу безмерно усталый старик. Когда я оказался в кабинете он даже не повернулся ко мне, не отреагировал никак, лишь рука чуть дёрнулась, отчего давно не стряхиваемый пепел посыпался на пол, открывая тлеющий уголёк.
— Здравствуйте, товарищ Сталин, — обозначил я своё появление и, обеспокоенный отсутствием реакции, поинтересовался. — Вы себя хорошо чувствуете?
Иосиф Виссарионович не спеша потушил в стоящей перед ним пепельнице папиросу и повернул ко мне голову так, что его левая рука легла на подоконник, безвольно свесив с неё кисть. Будто она вовсе и не была только что опорой, а совсем наоборот.
— Хорошо ли я себя чувствую? Плохо, плохо, товарищ Любимов, — тихо отозвался Сталин. — Я чувствую себя как человек, который не доживёт до коммунизма. Как человек, проживший жизнь в пустую. Знающий, что его дети и внуки тоже коммунизма не увидят потому, что не хотят его видеть. Не хотят его строить. Не хотят следовать принципам Маркса и Энгельса, принципам нашего дорогого товарища Ленина. Им не нужны идеалы борцов, совершивших Октябрьскую революцию. Как такое могло случиться, товарищ Любимов? Как вы, наше молодое поколение, выросли такими далёкими от нас? Почему сын говорит отцу, что духовная потребность в труде — это сказки тех, кто никогда не работал? Что неравный брак, когда жена полностью зависит от мужа, на самом деле равный, если он по обоюдной любви? Разве Энгельс не писал, что это вовсе не любовь, а скрытая проституция, характерная для буржуазного общества? И любые шаги, направленные на его же благо, на воспитание в нём настоящего коммуниста, воспринимает в штыки, заявляя, что сам разберётся, как ему жить! Эх, Яшка…
— Так, товарищ Сталин, — уловив, как мне казалось, настроение вождя, сказал я решительно и, взяв первый попавшийся стул, уселся напротив так, что нас разделяло не более метра. — проблема, вижу, большая и без политра, образно выражаясь, её не решить. Давайте лучше по порядку, разделим её на маленькие и попробуем с ними справиться. Вы сожалеете, что не доживёте до коммунизма? И поэтому считаете, что прожили жизнь впустую? Но тут не о чем жалеть! Посмотрите вокруг! Разве не вашими усилиями создан Советский Союз? Разве это не вы, тем самым, проложили дорогу, ведущую прямиком к коммунизму?
— Вы или сами пытаетесь под дурачка играть, или меня за дурака держите! — резко ответил Иосиф Виссарионович, в одно мгновение преобразившись в себя прежнего, в ВОЖДЯ. Он энергично встал на ноги и прошёл к столу, взял на нём какие-то бумаги и, вернувшись ко мне, сунул в руки.
— Это ваша работа?
Опа! «Один день в коммунизме. С.П.Любимов.» на обложке брошюры, изданной полностью на газетной бумаге с листами, соединёнными, по-тетрадному, скрепками.
— Я в этом не уверен, товарищ Сталин, — ответил я, выигрывая время на «прокачку» ситуации. — Я писал сказку для детей с таким названием, но последний раз, когда её видел, это была именно рукопись. Причём, в единственном экземпляре и моим почерком. За содержание этой брошюры я отвечать не могу.
— Хитрите? — прищурился предсовнаркома и один из двух «первых среди равных» большевиков. — Конечно, формально, вас нельзя упрекнуть, что вы, в тайне от партии, распространили эту подрывную литературу! Вы же, конечно, не могли предполагать, что заинтересованные вами дети, которых вы, пользуясь их наивностью, беспринципно использовали, расскажут о вашем опусе родителям? Что выстроится очередь из желающих почитать, что там понаписал «Сам Любимов»? Что найдутся умники в заводской газете ЗИЛа, которые додумаются решить этот вопрос, издав вашу писанину тиражом, достаточным, чтобы хватило на весь коллектив завода? И, само собой, съезд партии, накануне которого вы всё это затеяли, здесь совершенно не при чём! Да, вы не распространяли. Но вы написали! У нас имеется тот самый, рукописный оригинал. Я, признаюсь, не поверил, когда мне доложили. Думал, что вы на это не способны, что это идеологическая диверсия. Но нет. Брошюра соответствует оригиналу с точностью до каждой запятой.