— Раз так, то не имеет смысла отпираться и оправдываться, что я и не думал распространять этот рассказ, не строил тех хитрых планов, о которых вы говорите. Вы ведь всё равно мне не поверите? Но да, написал действительно я. А в чём, собственно, проблема? Это же совершенно безобидная сказка?
— Проблема в том, товарищ Любимов, — ледяным тоном, стоя надо мной и глядя сверху вниз, ответил Сталин, — что ваша сказка вовсе не безобидна! Она уже расколола партию! И, к моему огромному удивлению и сожалению, истинные последователи учения Маркса, Энгельса, Ленина оказались на съезде в абсолютном меньшинстве. Это фактически означает, что ВКП(б), партия большевиков, разложилась и её здоровое ядро или уже, или в ближайшее время будет отстранено от власти! Отстранено отравленными мещанством и мелкобуржуазностью элементами, которых, к великому сожалению, выдвинул депутатами наш советский народ.
Я молчал, выжидая, что последует дальше, поскольку просто не знал, что ответить. Понимал, что свалилась беда, но совершенно не представлял, как с ней бороться. Не знаю, как поступил бы, если б Сталин, отойдя от меня к столу, чтоб прикурить очередную папиросу, не предложил:
— Да, вы сделали очень много для индустриализации, для укрепления обороны Советского Союза, ваши заслуги нельзя отрицать и игнорировать. В последнем порученном вам деле вы привезли из Германии много больше, нежели то, на что мы могли рассчитывать, однозначно больше, чем смог бы кто-либо другой, — от этих слов у меня глаза бы полезли на лоб, если б я не был занят другими мыслями, но Сталин УЖЕ всё знал к нашему приезду! — Вы необычайно ценный человек для Советского Союза. Со стороны партии большевиков было бы величайшей неблагодарностью и подлостью устроить вам какую-либо авиакатастрофу. На это мы пойти не можем. Однако ваша «теоретическая» деятельность, бывшая в прошлом спорной с точки зрения марксизма, но, тем не менее, полезной и приносящей хорошие практические результаты, вышла за любые позволительные рамки! С ней большевики мириться не могут! Я предлагаю вам выход, который вы сами же мне и подсказали. Вы заявляете на съезде, который мы по вашей милости никак не можем закрыть, что не имеете к написанию брошюры «Один день в коммунизме» никакого отношения. Что это происки наших врагов!
Знаю, что мозгами хомо-сапиенс, равно как и прочие виды живых существ, ничего не чувствует, черепную коробку можно под местной анастезией вскрыть и в содержимом ковыряться, пациент при этом будет в сознании. Но в тот момент я натурально ощутил, что между извилинами у меня заискрило!
— Это каких врагов? — спросил я, вставая и с трудом себя сдерживая.
— Какая разница? Взять хоть Лидию Гриневецкую, певичку, которую вы, товарищ генерал-полковник, приживалкой приютили, а адмирал Кузнецов отбил и в Мурманск на гастроли увёз. Отец — бывший белогвардеец. Муж покойный — бывший польский офицер. Враг, без сомнений. Пробы негде ставить. Тем более, что это именно она распространять писульку вашу начала.
— Вот значит как? — зашептал я, сперва всё ещё сдерживая рвущееся наружу бешенство, — Стало быть, генерал-полковника Любимова грохнуть — это для настоящих большевиков подлость? — тут самообладание окончательно оставило меня и я заорал в голос. — А ни в чём невиновную женщину под расстрел подвести — это нормально?! Её ж нельзя в живых оставлять, чтоб не проболталась! Это хороший выход?!! Это по-большевистски?!! И ради чего?!! Ради того, чтоб ваш президиум, сношай его всем съездом, душевного равновесия не потерял?!! Да идите вы прямым партийным курсом через Марксово дупло на тот член, которым Энгельс думал, когда о бабах писал!!! Предупреждаю, один косой взгляд в мою сторону, в сторону моих близких, как бы далеко они от меня ни были — все мавзолеем накроетесь!!!
Не знаю, когда Иосиф Виссарионович в последний раз слышал в свой адрес что-либо подобное. Отвык, наверное, совсем. Иначе бы не рухнул на стул и не потерял из-за отвисшей челюсти зажатую до того зубами папиросу. Впрочем, в себя он пришёл быстро. Догоревшая до пальцев спичка помогла. Сталин, не сдерживаясь, чертыхнулся по-своему, но больше ничего не сказал, бросив на стол остатки дерева и уперевшись мне в глаза своим пронзительным «тигриным» взглядом. Чтобы о нём там не говорили много позже, в конце двадцатого века, индивидуумы, совершенно не заслуживающие моего доверия, будто он диктатор, кровавый маньяк, свирепый людоед и прочая, прочая, но сейчас мне было совсем не страшно. Наоборот — страшно было ему. И я это видел, чувствовал. Но не ощущал, при этом, ни капли морального превосходства, как должно было бы быть. Напротив, на меня навалилась вся накопленная за последний месяц усталость, почувствовавшая слабину после гигантского душевного сверхусилия в поединке воли.