— Слушай, и тебе, и мне есть, что терять, — сказал я, остывая, и сел на стул, придвинувшись поближе к длинному столу. — Самое глупое во всём этом то, что терять будем, если сцепимся, одно и то же. Давайте уж, товарищ Сталин, если возникла проблема, попытаемся определить и сблизить наши позиции, попытаемся решить её сообща, — совладав с собой, я вспомнил о субординации. — Но без человеческих жертв! Если дело в идеях и теориях, так давайте за эти рамки и не будем выходить. А то, боюсь, ещё одной революции и гражданской войны, да ещё в ходе войны мировой, Россия не переживёт. И мы вместе с ней.
Планку я задрал высоко. Но Сталин сам же и проболтался о том, кого не делегаты съезда партии, как было раньше, а народные депутаты, в том числе и беспартийные, в случае чего, поддержат. А за ними и весь народ, который их выдвинул. Мне есть, чем давить, поскольку просто так, незаметно и безболезненно, избавиться от товарища Любимова большевики не могут. Разговоры пойдут, да и как от последователей избавиться, которые все его антимарксисткие лозунги как знамя поднимут? Это живой Любимов может как то всё устаканить, а вот мёртвый — станет символом, который можно как угодно использовать. Но и мне тоже без «сталинской команды» никак! Отправь я её «на пенсию» — самому всё взвалить на себя придётся! Муравей, конечно, может поднять больше собственного веса, но слона не утащит! Тут у меня ни малейших иллюзий не возникало. Не говоря уж о том, чтоб устраивать свару в стране из-за какой-то детской сказки накануне очередного всеевропейского вторжения!
— Раз дело в рассказе «Один день в коммунизме», то давайте его и разберём. Что конкретно в нём партию не устраивает, — предложил я. — А не будем чохом всё в одну кучу сваливать и говорить, что с этим жить на одной планете нельзя. Может, тогда сообразим, что мне сказать съезду, чтоб народ и партию успокоить и направить все усилия в позитивное русло.
— Хорошо, товарищ Любимов, давайте, — принял вызов Сталин.
И понеслась! Он меня цитатами из Маркса и Энгельса, а я его всеми подряд сказками. Он мне о социалистической революции, а я ему о неолитической и промышленной. Он мне о народной демократии, а я ему о доминантных самцах в стаде полуобезьян. Он мне о воспитании коммунистического человека, а я ему о неандертальцах и кроманьонцах. И опять он мне о марксизме, а я ему об алхимии и атомной физике.
В общем — поговорили. Бумаги извели кучу, мою речь на съезде составляя. Поскрёбышев замучился Сталину чай, а мне крепкий кофе заваривать. Все баранки в Кремле, подозреваю, подъели и за табаком пришлось посылать. А уж названия книг, которые мы то и дело требовали нам доставить, заставили изумиться даже Власика. Расползлись в третьем часу ночи. Устали так, что домой никто из нас не поехал. Сталин у себя в кабинете ночевал, а я в том, в котором до отъезда комиссии работал. В восемь утра меня Власик снова поднял и после мыльно-рыльных процедур, благо командировочный чемодан был при мне, и скорого завтрака, снова мы с Иосифом Виссарионовичем сошлись. Время поджимало, надо было ехать выступать, но и в машине мы всё ещё «согласовывали позиции», хоть до Дома Союзов и было три минуты езды…
Эпизод 7
В Колонный зал мы, рука об руку, вошли с «тыла», со стороны «партера». Работа съезда сегодня только-только началась, видимо Киров, стоящий в президиуме, её и открыл, но гвалт уже стоял такой, что нас со Сталиным, идущих по центральному проходу, заметили не сразу. Сергей Миронович тоже сфокусировал на нас свой взгляд, когда мы успели дойти до середины. Помедлил, присматриваясь, обменялся с ближайшим соратником кивками и, громко постучав пролетарской дланью по столешнице, призвал к порядку, объявив:
— Тихо! Тихо, товарищи!! Слово будет иметь товарищ Любимов!!! — и уже тише. — В виде исключения для прояснения позиции.
Ну да, пусть и коряво, но смысл понятен. Депутатом я не являюсь и припёрся сюда, чтобы объяснять. Чего не понятного? Первые ряды, до заявления Кирова оравшие в голос, у кого глотка лужёней, заткнулись и к президиуму мы с Иосифом Виссарионовичем, провожаемые пристальными взглядами, подошли вместе. Товарищи в нём, члены ЦК ВКП(б), члены Совнаркома, поначалу с явной тревогой смотревшие в мою сторону, видя шествующего с уверенным напоказ видом Сталина, приободрились. Я заметил даже адресованные мне злорадные усмешки. Это тебе, Любимов, не втихаря подмётные грамоты калякать! Товарищ Сталин крут, враз в стойло поставит! На сцене мы разошлись. Иосиф Виссарионович сел в президиум на одно из двух центральных мест, а я двинулся к трибуне.