Лаврентий Павлович отзвонился в Кремль и доложил, что закончил. После чего, в треклятой ушанке, меня потащили на аудиенцию к двум самым-самым товарищам. Иосиф Виссарионович в целом, зла на меня не держал, судя по виду, но упрекнул, что я далеко отошёл от текста подготовленной совместно речи.
— Указую боярам в Думе говорить по ненаписанному, дабы дурь всякого видна была, — отшутился я, на память процитировав Петра Первого.
— Вы, товарищ Любимов, отнеслись к делу легкомысленно, — рассердился предсовнаркома. — Из-за вас нам в пожарном порядке пришлось подчищать!
Что крылось за этими словами, рассказал Киров. Съезд в тот же день удалось закрыть. Вступление в силу решения по закону о кооперативах и артелях, кстати, отложили на четыре года до следующего съезда, но само решение не отменили. Что касается очередной «речи Любимова», то её пообещали разослать депутатам, партийным и беспартийным, оформив мою в виде проекта программы партии для широкого обсуждения на местах. Путь от стенограммы до проекта программы, под пристальным вниманием верхушки членов ВКП(б), большой. Первые экземпляры ушли только перед Первомаем, причём со сглаженными «соавторами» острыми углами, полностью сохранив, как меня заверил Киров, основной смысл. Позже, дома, ознакомившись со своим, «авторским» экземпляром, я убедился, что «алхимия» исчезла оттуда целиком, как деталь несущественная. Да и остальные разделы были кое-где порезаны и изменены. Ну да ладно, не это сейчас главное. Главное, что партийцы получили игрушку, которую ближайшее время будут мусолить, меня не трогая. Почему я так решил? Товарищ Киров предложил перейти на партийную работу и заняться детальной подготовкой новой, стратегической, с горизонтом ближайшей задачи в 50-100 лет, партийной программы. И я, конечно, отказался. Оба, и Киров, и Сталин, выдохнули, причём, первый с сожалением, а вот второй с облегчением.
В целом же, если не слишком обращать внимания на отдельные негативные моменты вроде наложившейся на «весенне обострение» эпидемии разводов, моё выступление принесло ВКП(б) колоссальные «дивиденды». Вопросы «Ты коммунист?» и «Живёшь ли ты по совести?» уже за прошедший месяц стали тождественными по смыслу. Выражение «сочетаться браком с членом партии» приобрело особенное понимание. На этом фоне, оставаться беспартийным стало уже немного… стыдно. Из-за вала заявлений о приёме в члены ВКП(б) правила этого самого приёма уже были почти до крайности ужесточены, чтобы с ходу отсеять тех, кто рвётся потому, «что Машка за меня замуж не выходит». Нет! Прежде чем жениться, будь добр постигни теорию, покажи себя на практике, не согреши ничем во время кандидатской стажировки, и вот тогда, когда успешно преодолеешь все преграды и пройдёшь все испытания, добро пожаловать в ЗАГС! Да уж, легче, наверное, как в сказке, за тридевять земель поход предпринять. В общем, получилось, что зашли мы с другого конца. Энгельс выступал за упрощение процедуры развода, а мы наоборот, осложнили процесс вступления в брак. Появилось и множество нетерпеливых «дон Кихотов» обоего пола, совершающих ради своих «дам…» и «кавалеров сердца», всевозможные подвиги. И вот тут надо было держать ухо востро. Если перевыполнение плана в разы есть момент положительный, то идея забраться к чёрту на рога и что-то оттуда покричать — не самая лучшая. Поэтому и разъяснительная работа по этому вопросу — один из первых номеров в повестке дня.
С другой стороны, требования к действующим членам ВКП(б), без всякой канцелярщины, выросли. Причём не со стороны «старших товарищей», а со стороны всего советского народа. И если «половой» вопрос можно было как-то решить, то вот вступивших в противоречие с принципом «жить по совести», вышибали из рядов без всякой жалости и сожаления. К счастью, таких оказалось не много, о чём и заявил Сергей Миронович с нескрываемой гордостью.
— Ты, товарищ Киров, с гаремом своим разберись, — упрекнул его тут же Сталин. — Иначе вышибут тебя из генеральных секретарей, да и из партии тоже.
— Товарищ Сталин, но что ж мне делать, если я всех люблю и они тоже все меня любят?! — взмолился записной партийный ловелас, байки о котором ходили, в узких кругах, почище, чем о поручике Ржевском.