— О как! Так, может, твои бегунка этого уже скрутили? — спросил я. — Да не молчи так серьёзно в трубку, товарищ Берия! Не буду я на каждом углу трезвонить, что у тебя несоветские люди через всю страну туда-сюда шастают! Попросить хочу, дай мне с ним по-хорошему поговорить, раз сам напрашивается. Может к делу какому-нибудь пристроить его получится. И надо ж нам хотя бы понять, чей он человек. Вояжи из Англии в Комсомольск-на-Амуре, сам понимаешь, стоят недёшево.
— Хорошо, — легко согласился нарком внутренних дел, — до завтра пускай погуляет.
Ох, хитрит Лаврентий Павлович! Разрешил он мне! Наверняка от меня же первого о де Голле и услышал! Сутки у него уйдут, как раз, чтоб «фитилей» навставлять да понять, что, собственно, происходит. Но, раз чекисты не при делах, а законспирированную организацию, способную тайно перевозить таких деятелей через всю страну, мы заведомо отбрасываем, значит, остаются моряки. У них собственная контрразведка, в дела генерал-адмирала Лаврентию Павловичу, ещё с «ежовской» истории, ходу нет. Чекисты к отсутствию доступа в «морские» дела, а ещё более, к конкуренции в контрразведывательной работе на самом высоком уровне, относились крайне нервно, хоть РККФ, после Ежова, нигде явно не светился и ни в каких процессах не участвовал. Конечно, главным «присматривающим», наверное, тяжко сознавать, что за их деятельностью тоже наблюдают. Выходит, засветил я, да ещё на уровне наркома, игру морячков. Так им и надо! Сказали бы, честь по чести, заранее, что замышляют — тогда другое дело! И генерал-адмиралу не буду звонить. Пусть помучается. Хотя, моряки не только понимали, что светятся, но и делали это демонстративно, настырно. Назначить встречу в любимом бериевском ресторане, созданном чуть ли не самим наркомом — надо додуматься! Это уже утончённое издевательство получается!
До вечера дотерпел с трудом. Хотя с чего бы? В этом, морозном, вьюжном ноябре, не окапывается на восьмикилометровом фронте по речке Рузе батальон старшего лейтенанта Баурджана Момыш Улы, не мчатся к Москве по «зелёной улице» дальневосточные и забайкальские дивизии. Война идёт далеко, в Сомали, Эфиопии, Судане, в Западной Африке. И в последней, как раз французские негры дерутся с английскими, отражая предпринятое Черчиллем «каботажное» наступление. Немцы же вынуждены подпирать и итальянцев на востоке Африки, и французов на Западе, выслав на юг сразу три свежесформированных «африканских» моторизованных корпуса. А на французском фланге, вдобавок, крупные силы авиации. Не менее авиакорпуса. Число соединений в Европе и Азии у Гитлера не уменьшилось, но любое отвлечение ресурсов с нашего направления было приятно. А вот стратегический расклад остаётся прежний, французы, правительство Петена, полностью идут в фарватере политики Гитлера. В Палестине, Сирии и Месопотамии, к примеру, именно их колониальные войска, хуже вооружённые по сравнению с Вермахтом, занимаются охраной тыла и борьбой с партизанами. И задачи свои выполняют на совесть, без всяких там имитаций бурной деятельности. Какой толк от де Голля в этом раскладе? Никакого! С таким же успехом мы могли бы любого немца-иммигранта продвигать, как альтернативу Гитлеру. У де Голля, на текущий момент, шансов против Петена столько же. И вообще, есть ли для нас разница между ними?
Но, с другой стороны, это де Голль! Ещё не национальный герой Франции, может, им и не станет, но я то знаю, личность какого масштаба назначила мне встречу! Просто поглядеть на него одним глазком — и то стоит сходить! Без всякого пиетета. Но мало людей, о которых я знал ещё в «эталонном» мире, были без «двойного дна», заслуживали уважение своей честностью в постановке целей и упорством в их достижении. Было в нём что-то такое, рыцарское, в хорошем, романтичном, а не истинном смысле этого слова. Кто, как не Шарль де Голль, в одиночку, бросил вызов одной из сильнейших, на тот момент, держав мира и сумел победить, объединив вокруг себя свой народ и став правителем Франции. Поборов, при этом, не только Гитлера, но и Черчилля с Рузвельтом, равно как и Петена.
— У нас было три фронта, — сказал он как то в несбывшемся уже будущем, — и нельзя было сказать наверняка, какой из них, в конкретный момент, важнее.