— Остановитесь, товарищ Любимов! — одёрнул меня, закусившего удила, Сталин. — И так уже много наговорили! Товарищи! Давайте по порядку! Какие есть мнения в отношении иммигрантов?
Мнения, как водится, разделились. Военные, в основном, возражали, несмотря на очевидную выгоду наращивания численности войск, не желая расхлёбывать «любимовскую кашу». Однако, «за» выступил основной и самый многочисленный род войск — пехота, в лице генерал-инспектора и генерал-лейтенанта Ковалёва. Понятно, этим, кровь из носу, надо «родить» недостающих бойцов в мехсоединения (вот пусть Любимов с ними сам и кувыркается). Маршал Кулик, на удивление, имея в виду открывшуюся перед ним перспективу «предмобилизации» всей буксируемой дивизионной, а возможно, и корпусной артиллерии, тоже поддержал, но очень опасливо и осторожно. На моей стороне оказались и большинство гражданских, как хозяйственников, так и «политических». И те и другие, ещё в 38-40-м успели хлебнуть проблем с невоюющими иммигрантами, пришедшими на места мобилизованных. Бериевские лагеря их не убеждали, поскольку работать-то кто то должен был, контакта с нашими, родными, советскими пролетариями не избежать. Как объяснить одним, почему их заперли за колючку, а другим, почему здоровые мужики прохлаждаются в тылу? А товарищ Любимов мог вообще избавить от этой головной боли! Резко «против» были только чекисты.
Результаты голосования показали, что «любимовский вариант» прошёл и увеличивать численность охранных и конвойных войск вовсе не требуется. Но и сократить их после обсуждения второго вопроса, о поляках, тоже не вышло. Вернее, совещание дало «добро» на ограниченный эксперимент, поручив его не чекистам и не военным, а «независимым» партийцам, которые должны были распропагандировать на пробу один из солдатских лагерей. По результатам, к польскому вопросу решили вернуться месяц спустя. А вот за штрафников товарища Любимова подвергли, причём, по всем фронтам, беспощадной критике. В ответ я лишь тихо посмеивался, чем только распалял ораторов и мой «моральный облик» портился прямо на глазах. Хорошо, что кровь младенцев не пью по утрам!
— Что скажете в ответ на критику, товарищ Любимов? — дал мне шанс оправдаться Сталин.
— Скажу, что стенограмму этого совещания надо обязательно будет зачитать через полгода-год, когда вопрос о штрафбатах встанет вновь! — сказал я, не скрывая горечи. — Когда все эти романтически настроенные товарищи, которые критикуют меня, говорят, что оскорбляю своей инициативой бесстрашных советских людей, что нельзя давать уголовникам чести сражаться за нашу Советскую Родину и прочую блажь, начнут без душевного трепета расстреливать дезертиров, паникёров, самострельщиков, тех, кому не повезло попасть в плен. Да так рьяно, что любой, даже уголовник, станет ценен для РККА! А пленные красноармейцы, зная, что свои их всё равно шлёпнут, пойдут служить врагу. Вспомните, четыре года назад вы формировали не штрафные роты и батальоны, а целые дивизии из ЗК с незначительными сроками! Это сейчас, пока тихо и мирно, вы хорохоритесь, красивые слова говорите. Потому, что не били нас по-настоящему с 20-го года! Ничего, немец — мужчина серьёзный! Легкомыслия не простит и дурь быстро вышибет!
— Как вы, с такими пораженческими настроениями, вообще можете служить в РККА?! — возмутился начальник политуправления Мехлис. — Вдобавок, на должности начальника ГАБТУ в звании генерал-полковника!
— Я, как раз, на своём месте! — не остался я в долгу. — Хоть вы, как председатель парткомиссии, пришли к выводу, что меня нельзя назначать на должности, связанные с работой с людьми! А вот насчёт вашей компетентности, как начальника политуправления, у которого под носом проходят сомнительные махинации с личным составом, есть вопросы! Не слишком ли много ошибок, товарищ Мехлис? Или это и не ошибки вовсе, а сознательная практика?
— Прекратите, товарищ Любимов! — заткнул меня Сталин, явно спасая Льва Захаровича. — Сами настаивали, что тот вопрос следует обсуждать отдельно!