Времени было в обрез, поэтому я только подхватил ружьё и накинул броник, хлопнув багажником и постучав по крыше «Тура», чтоб уезжали. Тем временем на Инженерной улице, освещаемой от реки моим горящим от фундамента до конька домом, поднялась стрельба. Спустя секунды с вышки на берегу острова ударил вдоль разлива прожекторный луч, а вслед за ним и пулемёт дал пару коротких очередей. До эпицентра событий бежать мне было метров триста и я припустил со всех ног. Мысль о том, что поступок мой противоестественный, ведь налётчики пришли именно по мою душу, крутилась в голове, но иначе я действовать просто не мог. Ноги несли сами. Да и жена, всегда трепетно относящаяся к моему благополучию, выразила свою волю однозначно. Разве можно «закосить», когда любимая женщина сказала: «Иди и сражайся!»? Потом, может, задним умом, она уже по-другому рассудит, но в этот момент душевный порыв у Поли был именно таков! И потому, в том числе, она мне так дорога!
Увы, лично посчитаться с теми, кто напал на мой дом, мне не удалось. У инженеров-«островитян», вплотную занимавшихся оружием и боеприпасами, оказалась припрятана по домам куча неучтённой стрелковки от револьверов до ружей и винтовок. А поскольку соседи все друг друга знали в лицо, то и выявить поджигателей-террористов труда не составило. Огневое и численное превосходство оказалось полностью на правильной, на нашей стороне и двое из налётчиков, кому повезло пожить немного дольше, бросились к реке, где их ждала лодка. Но по дороге напоролись на Яжку с Вяхром. Лодку же с ещё одним паршивцем, вздумавшим палить по моей воспитаннице, утопили пулемётчики с караульной вышки.
Всего потом нашлось восемь мёртвых тел и ни одного «языка». Вот, блин, ворошиловские стрелки! Нет, чтобы хоть кого только подранить, чтобы по душам поспрашивать можно было! Особенно возмутила меня Яжка, когда я застал её всю в слезах, в соплях, но верхом, без седла, на бесящемся Вяхре, который в тот момент полностью соответствовал своему второму имени. Синий, в белый цветочек лёгкий сарафан забрызган кровью и задран так, что попоной лежит на крупе коня, а босые девичьи ноги оголены почти на всю длину. Зато в руке окровавленный подарок японского премьер-министра, как же без него!
— Кто тебе разрешил оружие брать?!! Слезай с коня! Платье одёрни!!! — стал орать я на неё, разъярённый тем, что два тела, по которым настырно топтался коняга, превратились в месиво из мяса пополам с землёй.
Впрочем, кое что всё-таки осталось, голова заодно с плечом, чисто отсечённая, валялась метрах в двадцати поодаль. Удар такой, что сам маршал Будённый обзавидуется, да ещё и без стремян! Учудит же, когда не надо!
— Я… Я… — задыхаясь от слёз и по-прежнему гарцуя, пыталась то ли оправдаться, то ли просто что-то сказать девчёнка.
— Слезай, сказал! Амазонка недоделанная! А если б в тебя попали?! Меч отдай!
Голося, я сумел-таки ухватить узду и остановить коня, который наезднице-то совсем не подчинялся, да, буквально силой, стащить воспитанницу на землю.
— Я как увидела, дом загорелся, сразу тушить поскакала. А тут стрельба. И эти двое на пути. Они кричали по-польски. Вяхр взбесился. Меч в руке был. Само получилось, — отрывисто, между судорожными вздохами, вытолкнула из себя Ядвига и снова разрыдалась.
— Ну всё, всё, — как всегда, не выдержав женских слёз, сбавил я обороты и, обняв, принялся маленькую героиню успокаивать. — Обошлось и ладно… А за то, что меч японский утащила, выпорю, как Петьку, имей в виду!
Между тем, на Инженерной улице народ не терял времени даром. Мой дом, вовсю полыхавший, выбрасывавший в верх будто вулкан горящие головешки, спасать было уже поздно, надо было заботиться о себе. Мужчины помоложе влезли на крыши и сбрасывали с них летящие угли, а женщины подавали им от реки воду. Ею же обливали и ближайшие строения. Сперва всё висело на волоске, даже занялся чердак за два дома от моего. Туда прилетел тяжеленный горящий будильник из нашей с Полиной спальни на втором этаже и, пробив кровлю, упал в сено. Но обошлось. Успели. Вскоре подбежали поднятые по тревоге бойцы охраны острова, подтянулась нагатинская пожарная команда, стало легче. А ещё через полчаса из главного шлюза вышел заводской пожарный катер и огненную стихию удалось окончательно обуздать.
Только я устало приставил к обуглившейся стене моей хаты багор, как на мою голову свалилась другая напасть, представившаяся как капитан отдела «Смерш». Вообще, в ГУГБ, в Управлении Особых отделов, этот отдел, занимающийся охраной тыла и контрразведкой в прифронтовой зоне и противодиверсионной работой в отношении стратегических объектов, должен был начать работать с объявлением мобилизации. Но оказалось, что в круг ответственности «Смерша», идею которого я Меркулову и слил в ходе споров по штрафбатам, входит и высший комсостав РККА. Пришлось мне капитану Солоднёву объяснять под протокол, что же здесь произошло. Его подчинённые, тем временем, трясли соседей, осматривали пожарище и трупы «диверсантов». Мало того, вслед за ними примчался и сам нарком внудел, генеральный комиссар госбезопасности товарищ Берия. Судя по времени прибытия, он был в Наркомате и выехал сразу, как ему доложили.