— Полина твоя с детьми в Нагатинском отделе милиции, оставил там дополнительно людей, чтоб охраняли, — первое, что сказал мне сердитый на весь белый свет нарком. — Поляки говоришь?
— Вяхр не ошибается, крепко в него это вбили, — пожал я плечами.
— Вот! А ты их из лагерей в армию! — горячо упрекнул меня чекист. — Так тебе и надо!
— С моим делом, уверен, разберётесь, — ответил я сдержанно, — но обобщать не надо. Сила-то она в правде. Так ведь? А до неё ещё докопаться надо.
— Так то так, конечно, — вздохнул Берия. — Переночуешь у меня в наркомате. Едем!
— Э нет, товарищ генеральный комиссар госбезопасности! Тут вашей власти нет! — возразил я. — Как нибудь сам разберусь, где ночевать.
— Это ради вашей безопасности, товарищ генерал-полковник! — ледяным тоном, вслед за мной перейдя на уставное обращение, возразил Лаврентий Павлович.
— Моей безопасности сейчас ничего не угрожает! Вряд ли у организаторов диверсии есть запасные планы на все случаи жизни, — усмехнулся я. — Во всяком случае, на ближайшее время.
— И всё же. Если не хотите ехать ко мне в наркомат, то куда направитесь? Давайте я прикреплю к вам охрану? — настаивал на своём нарком, всерьёз, а не напоказ, беспокоясь.
— Лучшая защита — незаметность. Не надо прикреплённых, чтоб каждая собака в округе знала, где Любимов остановился.
— Вы всерьёз намерены спрятаться? Это даже не смешно! Мы можем выделить вам охраняемую госдачу или квартиру. Но на это потребуется время. Хотя-бы завтрашний день. Поэтому я настаиваю, чтобы сегодня вы ночевали в наркомате.
— Какая дача? Какая квартира? Учебный год кончается, дети должны его завершить в той школе, где учатся. На машине их через всю Москву возить? Нет, отсюда, из Нагатино, я уезжать не намерен! К тому же, скоро такое начнётся, что жить придётся на службе! Там до меня никому не добраться, никаким диверсантам! А семью, уверен, не тронут. По мою только душу приходили.
Убедившись, что я твёрдо намерен стоять на своём, Берия демонстративно попрощался, поговорил со следователями и убыл. Однако, как показали дальнейшие события, не успокоился. Ночевать-то я собирался у самых близких друзей, у Миловых, так и живущих в старом домике Полины. Забрав жену с детьми из отделения милиции, мы всей гурьбой завалились к ним на двор, благо перепуганная Маша не спала из-за пожара. Хозяина, Петра, дома не случилось, был в командировке на Урале, помогал налаживать автоматическую сварку бронекорпусов на УВЗ.
— Вот, дорогая, принимай цыганский табор, кибитка, конь, барон, женщины и дети, — горько пошутил я, поздоровавшись.
— Вы что ли погорели? — всплеснула она руками.
— Не мы, а нас! — поправил я её. — Приютишь, пока не осмотримся, как дальше жить?
Конечно, Маша не отказала, в тесноте, да не в обиде. Тем более, не первый уж раз. Мне выпало место на пустом к концу весны сеновале, но только я сомкнул глаза, как из дома прибежала перевозбуждённая хозяйка и стала дёргать меня за ноги.
— Телефон! Тебя! Быстрее давай!
— Иду, — буркнул я сердито от того, что не дали толком заснуть и полез вниз.
— Слушаю, Любимов, — взял я в сенях трубку под заинтригованными взглядами всех без исключения обитателей дома, прежних и новых. — А ну, быстро спать! — тут же отреагировал я на неуместное под утро любопытство, прикрыв микрофон рукой.
— Здравствуйте, товарищ Любимов, — спокойно, даже с ленцой в голосе, поприветствовал меня Сталин, — Как вы себя чувствуете?
— Невыспавшимся себя чувствую, товарищ Предсовнаркома, — сказал я чистую правду.
— Товарищ Берия доложил мне о происшествии. Мы тут посовещались и решили, что вам следует поселиться в доме коменданта на острове, где вы жили, когда работали в НКВД. Завтра же и переезжайте. Спокойной ночи!
— Спасибо, товарищ Сталин! Спокойной ночи!
Вот такие, самые простые слова. Если не брать в расчёт, что произнёс их глава правительства СССР, которого поднял по среди ночи из постели нарком внутренних дел! И всё ради какого-то генерал-полковника. Гордись, товарищ Любимов, стал ты птицей высокого полёта, раз дела твои у таких людей вызывают искреннее беспокойство! Аж на душе потеплело! Оборотной стороной медали является, правда, то, что меня этим вечером в покойники списать какая-то тварь пыталась. Но ничего, ничего, «Смерш» на то и «Смерш»! Тем более, что это у них, наверное, самое первое дело, почин, так сказать. Здесь ударить в грязь лицом никак нельзя! А Берия хитрец… Знал, что с самим Сталиным спорить не буду и пошёл на крайности, лишь бы поместить меня под надёжную охрану да так, чтоб и мне было удобно.