И им, конечно, нужны такие пастыри, как Сен-Жермен, много поживший в Южной Америке.
Сен-Жермену стало казаться, что Лавесс питает к нему дружеское расположение. Но письмоводитель не знал о принадлежности корабельного священника к ордену Лойолы. Разве у иезуитов есть подлинные друзья? Устав запрещает это. Единомышленники — да! Но близкие сердцу люди? Таких ни один иезуит не знает.
И если бы отец Лавесс обнаружил сейчас подслушавшего его разговор Сен-Жермена, как бы поступил он со своим «другом»?
К счастью для старого чиновника, он остался незамеченным.
Лавесс, стараясь не привлекать ничьего внимания, осторожно пробрался в свою каюту.
Дело сделано. Не превысил ли он своих полномочий? Ведь это может привести к конфликту между Францией и Португалией. Однако расчет его верен, и разве не предписывает устав ордена применять все средства для достижения цели?
Итак, священника с «Этуали», отца Маньяра, больше нет в живых. Утонул ли он в водах залива, пал ли от удара ножом в спину в портовой улочке Рио, застрелен ли из мушкетона в одном из домов города через окно — это его, отца Лавесса, не касается.
Лавесс с присущей ему изворотливостью сумел проникнуть в замысел вице-короля графа д’Акуньи — напасть на соседнюю испанскую колонию Сан-Сакреман — и стал осторожно внушать этому невежественному и грубому правителю, что его планам могут воспрепятствовать стоящие на рейде французские корабли. И это принесло свои плоды: граф отказался снабдить Бугенвиля всем необходимым, отменил все выданные ранее разрешения. А потом Лавесс использовал недоброжелательство д’Акуньи к французам и для устранения Маньяра. Граф сказал, что не будет вести никакого расследования, если священник незаметно исчезнет.
Лавесса давно тревожили настойчивые попытки этого янсениста найти тщательно замаскированные нити, которые держат в руках иезуиты, обнаружить тайные сношения с португальскими властями.
Теперь Маньяра нет. Лавесс потер плоский лоб и достал из шкатулочки копии документов.
Параграф восьмой письма Людовика Пятнадцатого герцогу Шуазелю:
«Для спокойствия моего королевства я отсылаю иезуитов против моей воли, по крайней мере не желаю, чтобы думали, что я разделяю все, что парламенты делали и говорили против них.
Я настаиваю на моем чувстве, что, изгоняя их, надо отменить слишком жесткие репрессий парламентов.
Раз я уступаю мнению других ради блага государства, надо изменить многое, иначе я ничего не сделаю. Я замолкаю, потому что наговорил бы слишком много».
Это пишет французский король. А вот и секретное письмо отца Риччи, генерала общества Иисуса, к французским иезуитам.
«Дорогие братья!
Я не могу достаточно выразить вам печаль и горечь, которой я проникся, узнав решение, принятое против нашего института парламентом и королем. Если они заставят нас отделиться от общества, не позволив нам сохранить одежды нашего святого отца Игнатия, мы можем тем не менее оставаться в сердечном единении с названным обществом, которого он основатель, и ждать более счастливых времен, чтобы соединиться теснее, чем когда-либо, крепкими узами. Помните, что человеческая власть не имеет права отменить ваши обеты. Страдайте с терпением и поручите всевышнему себя, общество и меня. Даю вам со слезами на глазах отеческое благословение».
Нет, он, отец Лавесс, действует совершенно правильно: «Соединяйтесь теснее, чем когда-либо!» А испанским братьям грозит та же участь, что и во Франции. Что ж, он, Лавесс, принял свои меры. Горе таким, как отец Маньяр. Пусть это только жертва, но она нужна для их общего дела…
В этот вечер он был особенно любезен с Сен-Жерменом, когда тот постучал в его каюту. Сен-Жермен теперь побаивался этого опасного человека, и все же что-то заставляло его искать общества священника. Письмоводитель как бы невзначай завел разговор о странном поведении графа д Акуньи. На Сен-Жермена был устремлен холодный спокойный взгляд Лавесса. Он вежливо отвечал на все вопросы письмоводителя. Но за этой вежливостью Сен-Жермен не мог не почувствовать какого-то превосходства и даже высокомерия. Лавесс как бы хотел сказать, что его собеседник не может рассчитывать на полное доверие.
Лавессу нужен был письмоводитель, чтобы знать о том, что заносилось в судовую книгу. Сен-Жермену же казалось, что священник любезно беседует с ним по общительности своего характера. Ему очень хотелось узнать, что делал Лавесс последние дни, кто такой в действительности лоцман Филип, но Сен-Жермен чувствовал, что надо быть осторожным, и хитрый провинциальный чиновник прикусывал язык.
— Так ты говоришь, Пишо, что этот малый все видел собственными глазами? — переспросил Бугенвиль.
— Да, мосье капитан.
— Ну что ж, где он?
Пишо обернулся и кивнул кому-то. Из-за его широкой спины выступил матрос. Он был босиком, рубаха выпущена поверх штанов.
— Как тебя зовут? — спросил Бугенвиль.
— Гренье, мосье капитан. Я марсовый с «Будёза».
Гренье переступал с ноги на ногу, теребя загрубевшими пальцами матросский колпак.
Бугенвиль вопросительно поднял брови.
— Нам запрещено графом д Акунья сходить на берег, — сказал боцман, — но вчера Гренье с командой принимал на берегу ночью лес… Ведь это мы тоже делаем с опаской…
— Да, мосье капитан, — подтвердил Гренье.
Боцман поощрительно взглянул на него, но тот молчал, и Пишо снова заговорил:
— Вы, мосье, знаете лоцмана Филипа, который поступил на наш корабль с испанского фрегата.
— Плохой человек и плохой лоцман, — жестко сказал Бугенвиль.
— Он вовсе и не лоцман. Расскажи же все по порядку, Г ренье.
Марсовый вскинул на Бугенвиля глаза.
— Вот я и говорю, мосье капитан, вчера мы грузили на баркас лес. Смотрим, гребет шлюпка от фрегата. Медленно, без всплеска. — Гренье облизнул пересохшие губы. — Пристала она далеко за пристанью.
— Я и сказал ему, — снова перебил боцман: «Ну-ка, Гренье, посмотри, что там за люди».
— Прокрался я туда, — продолжал матрос, — смотрю: никак наш новый лоцман Филип. Меня он не заметил. Я выслеживать зверя с детства обучен. У нас в Бретани его много. Лоцман — тоже осторожен, оглядывается. Сначала все вдоль берега шел, а потом направился прямо к дому генерал-губернатора.
Бугенвиль чуть нахмурился, но не стал перебивать матроса.
— Я-то знаю, что у нас с губернатором не очень-то приятельские отношения. Вот я и подождал возвращения лоцмана. Да вернулся он не один, а с какими-то двумя молодчиками. Очень они мне не понравились. Шли они и разговаривали и все поминали нашего отца Маньяра, священника с «Этуали». Тут я вернулся к команде, а нынче услышал: пропал наш Маньяр.
— Все это ты передаешь достаточно точно?
— Как нельзя более, мосье капитан, — сказал боцман. — Гренье все сам слышал, собственными ушами. Боюсь, что на этом еще не кончилось. Ведь и Филип не вернулся на корабль. Тоже пропал.
Бугенвиль слушал моряков очень внимательно и все более и более настораживался. Так, значит, между враждебностью д’Акуньи и убийством Маньяра есть какая-то связь! Мысль его работала напряженно, но лицо оставалось спокойным: нельзя показывать матросам свою тревогу. Что же сказать?
— Вот что, Пишо, и ты, Гренье. Выбросьте из головы все свои страхи и опасения и никому о них не рассказывайте. Если наши моряки заразятся трусостью и будут видеть врагов там, где их нет, то мы никогда не увидим родных берегов. Это вы должны запомнить как следует.
Моряки ушли, но через несколько минут Пишо вернулся.
— Мосье капитан, — сказал он, — я остерегался говорить при Гренье. Он хотя и честный малый, но все-таки простой матрос, а дела-то ведь не шуточные.