Но Бугенвиль говорил офицерам, что экспедиция покинула берега Франции совсем не за тем, чтобы заботиться лишь о собственной безопасности. И чем точнее они составят карты запутанного лабиринта пролива Магеллана, чем лучше определят скорость и направление течений, наметят удобные для стоянки судов бухты и заливы, тем легче будет плавать в этих местах другим. И как только погода несколько улучшилась, начальник экспедиции приказал подготовить парусный баркас, чтобы пройти вдоль побережья, сделать астрономические и навигационные наблюдения. Бугенвиль, де Бушаж и де Бурнан за несколько рейсов на баркасе нанесли на карту много островков, небольших проток и бухт.
В одну из поездок их сопровождали принц Шарль, Веррон, Коммерсон и Барре. Хотел было примкнуть к ним и отец Лавесс. Но когда ветер рванул полы его рясы, волна швырнула в лицо сотни мелких холодных брызг, он пробормотал слова библейского псалма: «Nix, glando, glacies, spiritus procellarum — снег, иней, лед, дыхание бури» — и быстро скрылся в своей каюте.
Баркас осторожно пробирался вдоль скалистых берегов. За кормой оставался пенистый след. Чайки косо падали к верхушкам волн и, взмывая вверх, жалобно кричали. Ветер переменился, дул с юга. Небо покрылось облаками. Пошел мелкий дождь. Баркас обогнул несколько гористых островков, припорошенных снегом. Первозданный хаос берегов, нагромождения огромных, сглаженных морем камней, темные деревья на склонах холмов — все это производило тягостное впечатление.
— Если есть дорога, ведущая в ад, то, несомненно, она похожа на эти места, — сказал принц.
Никто ему не ответил. Все посматривали на небо. Погода быстро портилась. Моросящий дождь перешел в мокрый снег. Пришлось пристать к берегу и разбить палатку. Но и в ней было не теплее. Промокшим и окоченевшим путникам с трудом удалось разжечь в палатке сырые ветки. Все протянули к огню озябшие руки.
Принц широко расставил ноги в высоких морских сапогах и распахнул плащ, чтобы тепло проникло к самому телу.
Костер, весело потрескивая, разгорался все сильнее. Де Бушаж отодвинул подальше брезент, на котором были сложены навигационные приборы. Астроном Веррон ревниво следил, чтобы не поцарапались его инструменты, которые он все время прятал от дождя и снега.
Бугенвиль перехватил его взгляд.
— Мосье Веррон, — сказал он, — боюсь, что за эти дни вам не удалось взять достаточное число лунных расстояний, ведь небо здесь почти всегда покрыто тучами. Я склонен думать, что этот метод определения долготы очень несовершенен, так как требует много наблюдений за значительный промежуток времени.
— По вычислениям Галлея, — ответил Веррон, — Луна проходит по небосводу среди звезд, лежащих на ее пути, с угловой скоростью 33 секунды в минуту времени. Поэтому при измерениях расстояния до звезды ошибка составит 15 минут по долготе. По отношению же к Солнцу Луна отстает в своем движении на один градус в сутки. А значит, и ошибка в определении лунного расстояния приведет к еще большей неточности при вычислении координат нашего местонахождения.
Барре вслушивалась. О чем рассуждают ученые? Что значит долгота? Лунные расстояния?
Выглянуло солнце, и де Бушаж, взяв в руки один из непонятных инструментов, лежавших на брезенте, быстро вышел из палатки. В ней было тесно, дым разъедал глаза, и Барре последовала за шевалье. Де Бушаж держал этот металлический треугольный предмет в вытянутой левой руке, а правой вертел какой-то винт. Одним глазом он смотрел в длинную узкую трубочку, прикрепленную к треугольнику.
Барре не раз видела, как астроном Веррон на борту «Этуали» вот так же долго колдовал с таким же странным предметом, но не осмеливалась заговорить с ним. Бушаж казался ей мягче и добрее большинства офицеров, и Жанна подошла к нему.
— Что вы делаете, мосье?
Шевалье оглянулся и опустил инструмент.
— Эта штука называется английским октантом. Изобрел его Джон Гадлей, капитан британского флота. Объяснять его устройство долго, да, пожалуй, ты и не поймешь все сразу.
— А зачем вы смотрите в эту трубку, мосье?
— Хм… Ну ладно. Видишь ли, Жан, пока корабль плывет вблизи знакомых берегов, ориентироваться не так уж сложно, надо только хорошенько изучить вид побережья. Но как только выходишь в открытое море, без навигационных приборов обойтись уже нельзя. Кругом одна вода. Проплывешь ли ты сто или тысячу лье, она везде кажется одинаковой. Вот и остается ориентироваться по небесным светилам.
Барре слушала внимательно. Как понятно объясняет все этот шевалье и совсем не стыдится разговаривать со слугой.
— Но ведь вы, мосье, смотрите в эту трубочку вовсе не на небо, — сказала Жанна.
Де Бушаж снисходительно улыбнулся:
— Мне нужно определить лишь высоту солнца над горизонтом, и тогда станет известно наше местоположение. Хочешь поглядеть?
Барре с готовностью кивнула.
— Смотри в трубку, — он протянул Жанне октант. — Наведи ее на горизонт. Теперь крути вот этот винт до тех пор, пока край солнца не коснется горизонта, отраженного в зеркале.
— Я ничего не могу разобрать, мосье, там множество разных стеклышек, — сказала Жанна, возвращая октант. — Такая дорогая штука, я могу что-нибудь и испортить.
— Ничего, Жан, со временем научишься им пользоваться, а пока запомни, что Земля — шар, и потому Солнце в разных местах поднимается над горизонтом на неодинаковую высоту. Раньше были более громоздкие приборы, а этот позволяет совмещать изображения с помощью зеркал. Тем он и удобен. Умница, наверное, этот Гадлей. Впрочем, рассказывают, что октант с зеркалами изобрел стекольщик из Филадельфии Годфрей. И якобы брат его, капитан вест-индского торгового флота, продал инструмент на Ямайке Гадлею.
Пока де Бушаж разговаривал с Барре, палатка опустела. Принц и Коммерсон ушли в горы собирать растения, Бугенвиль и Веррон занялись измерением температуры воздуха, скорости и направления ветра. Но опять пошел дождь, и все, кроме Коммерсона и принца, вернулись в палатку. Вскоре начало темнеть, а Коммерсона и принца все не было. Шевалье де Бурнан подкинул дров в костер и несколько раз выстрелил из мушкетона. Звуки выстрелов отдались глухим эхом.
— Не могли же они уйти так далеко, чтобы не видеть нашего костра, — с беспокойством сказал Бугенвиль. — Хищных зверей здесь нет. За все время мы видели только одну лисицу…
— А дикари? — спросил Веррон.
— Вряд ли они нападут на безоружных людей, — проговорил Бугенвиль, покачав головой.
Прошло еще несколько томительных часов. Бугенвиль решил уже идти на розыски, когда пропавшие неожиданно появились у костра.
Принц Шарль опустился на груду валежника и стал стаскивать промокшие сапоги.
— Никогда бы не подумал, что можно так мучить себя из-за каких-то травинок, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Мосье Коммерсон нашел новое растение и непременно хотел разыскать еще одно такое же. Мы забрели так далеко, что если бы не костер, то вряд ли нашли бы дорогу обратно.
Коммерсон казался очень уставшим. Но прежде чем сесть отдохнуть, он бережно переложил собранные растения плотными листами бумаги. Покончив с этим, он подошел к огню, радостно потирая руки.
— Много раз за время нашего путешествия я имел случай убедиться, сколь шатки и ненадежны все известные мне распределения растений по классам, родам, семействам. И это все оттого, что систематикой занимаются люди, которые всю жизнь просидели в кабинете. И поэтому их схемы рано или поздно разлетятся, как карточные домики.
Коммерсон посмотрел в лицо Бугенвилю:
— Не напоминает ли это вам, мосье, труд Сизифа? Что может быть бесполезнее работы, не основанной на фактах?
В разорванном и запачканном плаще, с исцарапанными руками, в фантастических отблесках костра Коммерсон меньше всего походил сейчас на ученого. Но Бугенвиль подумал о том, что и сам он много раз убеждался в лености и глупости людей, которые упорно стараются подчинить природу своим вымыслам.
Ночь на берегу все провели без сна. Было очень холодно, и люди дремали, сидя у костра. Как только рассвело, пустились на баркасе в обратный путь.