Джейк вытянул шею, чтобы посмотреть.
— Что это? Кто-то идёт?
— Вон, — резко сказала Ёнву.
— Да, но как же свадьба?
— Можешь пойти со мной, — нетерпеливо сказала она, снова пересекая комнату, чтобы выпроводить его. — Вон.
Джейк улыбнулся ей, прижимая ханбок к груди, и попятился в коридор.
— Всё в порядке. Я присмотрю за ханбоком, и увидимся в следующую субботу.
— На твоём месте я бы оставалась в своей комнате, — добавила она, крикнув ему в коридор, чтобы убедиться, что он услышал. — Вот-вот начнутся неприятности.
— Хорошо, нуна, — сказал он, и это её тоже разозлило. Ему не следовало называть её так по-семейному, как «старшая сестрёнка».
Ёнву с лёгким щелчком закрыла за ним дверь и направилась к своей гардеробной, на ходу снимая чогори — тёмно-синюю верхнюю часть ханбока. Обычно она носила ханбок, но её наряд был современный и струящийся, особенно в конце лета; сегодня она была одета в тёмно-синее платье, которое никак не подходило этим посетителям. Она оставила синюю шёлковую юбку на полу и бросила туда же чиму (длинная и широкая юбка в традиционной корейской одежде (ханбок) — прим. пер.), сменив серую нижнюю юбку на белую и достав единственную белую чогори, которая у неё была, — лёгкое, струящееся верхнее платье с длинными рукавами из прозрачного шёлка. На нём было видно белое бандо от кимоно, которое она носила под ним, а также перекрещивающуюся завязку на юбке, и были видны её квадратные элегантные плечи, ключицы и шея.
Силовики, скорее всего, не знали специфики демонстрации невинности посредством демонстрации уязвимых мест, но они всё равно восприняли бы это подсознательно — вместе с невинностью белого, которая соответствовала её белоснежным волосам. Ёнву также распустила волосы; утром они были уложены высоко на голове и не мешали, но теперь она распустила их, и они рассыпались по плечам и спине до самого низа. Девичьи распущенные волосы были ещё одной вещью, которую они подсознательно воспринимали — эти силовики, возможно, и были отсталыми, но они были корейскими отсталыми, родившимися и выросшими.
К тому времени, как Ёнву оделась, силовики уже почти добрались до дома, и она поспешила к лестнице. Только когда она была на полпути на лестнице, она вспомнила, что на губах у неё всё ещё была её обычная тёмно-красная помада, со всеми её, к сожалению, кровавыми оттенками. Она снова тихо выругалась, но продолжила спускаться по лестнице. Было уже слишком поздно — она уже чувствовала запах силовиков у двери. Они могли позвонить в дверь в любую секунду.
Звонок раздался, когда она спустилась в главный коридор. Камелия уже входила в прихожую, но, когда появилась Ёнву, она остановилась в дверном проёме, освещённая солнечным светом из солнечной комнаты. Она словно сошла с картины — величественный, выдающийся нос выдавал её индийское происхождение не меньше, чем смуглая кожа, волосы, которым каким-то образом удавалось пышно завиваться, несмотря на их густоту, и пара массивных серёжек из павлиньих перьев и золотых бусин, отделанных золотом. Её ноги, босые и загорелые, которая почти всегда ступали так тихи, что Ёнву не могла её услышать, остановились в последних лучах солнца, как будто впитывая его тепло.
Камелия спросила:
— Неприятности?
— Кто-то умер, — коротко ответила Ёнву. — И они хотят узнать, кто из моего сообщества мог это сделать. Они могут даже подумать, что это совершила я сама.
— Из твоего сообщества?
— Слышала, что у тела отсутствовали печень и сердце, — объяснила Ёнву. — Сначала они придут за кумихо, а поскольку у силовиков довольно долгая память, они, вероятно, в первую очередь придут за мной.
— Тебе нужно воспользоваться задней дверью?
Это заставило Ёнву резко остановиться и уставиться на экономку.
— Не в этот раз, — сказала она. — Может быть, я попрошу об этом в другой раз. Этот человеческий мальчик всё ещё на кухне?
— В саду.
— Он должен оставаться там, — сказала Ёнву и пошла открывать дверь. У неё не было сил заботиться о людях вообще или об этом человеческом мальчике в частности, но поскольку Харроу проводил много времени на кухне или в солнечной комнате, его можно было считать частью её семьи и, следовательно, он был под её присмотром. Она не позволяла причинять боль людям, находящимся под её опекой, а поскольку ребёнок и так уже выглядел хрупким, как пугало, она предпочла бы, чтобы его смерть — или насильственное забвение — не были на её совести. У неё и так было достаточно своих проблем.