– Я показывала ее букинисту, – сказала Бетти. – Он оценил ее в сорок фунтов, но теперь, когда мы знаем, что за история стоит за дарственной надписью и при каких обстоятельствах она была сделана, книга может стоить дороже. А история эта длинная, Клара. И я думаю, вам она совершенно неизвестна, за исключением, быть может, каких-то фрагментов.
Клара порывисто встала.
– Я думаю, – заявила она, – нам обеим не помешало бы сделать по глоточку вина. Вы как?
– С удовольствием. – Бетти кивнула, и Клара достала из буфета бутылку и два небольших бокала. Разлив вино, она придвинула один из бокалов Бетти и поставила на стол вазочку с подсоленным миндалем.
– Ну что же, – сказала она, садясь, – расскажите мне эту длинную историю.
– Давайте сначала вы расскажете мне все, что известно вам, – предложила Бетти. – Мне бы не хотелось взять и вывалить на вас какие-то подробности, которые могут вас, гм-м… огорчить.
– По правде говоря, известно мне немного, – сказала Клара, машинально поглаживая переплет книги, которая лежала у нее на коленях. – Почти все, что я знала, я вам уже сообщила. Как однажды сказал нам отец, в юности маму изнасиловал чернокожий моряк – одноглазый, грубый дикарь, который приплыл в Лондон на одном из иностранных судов. Понимаете, когда мне было лет шесть, я стала расспрашивать папу, почему я черная, а мои братья и сестры – белые, и тогда он усадил всех нас за стол и рассказал нам… все это. Папа просил никогда не упоминать об этом при маме – он сказал, что она до сих пор не может говорить о том страшном случае. Еще он сказал, что ему было жалко маму, и он женился на ней, даже несмотря на то, что у нее уже был незаконнорожденный чернокожий ребенок… Надеюсь, Бетти, теперь вы понимаете, почему я не хотела говорить с вами об этом? Мы и между собой-то никогда об этом не говорим. – Клара замолчала, вопросительно глядя на Бетти. – Ну вот и все, – сказала она. – Теперь ваш черед.
Прежде чем заговорить, Бетти набрала в легкие как можно больше воздуха, словно ей предстояло нырять на глубину. Женщине, которая сидела перед ней, было семьдесят три года; у нее были дети и внуки, она прожила долгую, яркую, полную самыми разными событиями жизнь, и Бетти – совсем еще юной девчонке, которая нигде не была и ничего не совершила, – было очень неловко от того, что новости, которые она собиралась сообщить, могут перевернуть все представления Клары о себе, разрушить самый фундамент ее существования.
Наконец она решилась.
– Ваш отец, – сказала Бетти, – не был моряком. Он был музыкантом, талантливым кларнетистом, солистом Южного синкопированного оркестра, гастролировавшего в нашей стране в двадцатых годах. Как вы уже знаете, его звали Годфри Каперс, но он также был известен под сценическим именем Сэнди Бич. Он выступал почти во всех городах нашей Англии, Шотландии и Уэльса и играл на своем кларнете даже перед королем! Его игра покорила весь Лондон. Нет, Клара, ваш отец не был ни дикарем, ни насильником. Он был легендой…
Клара смотрела на нее во все глаза, и на ее лице было какое-то странное выражение. Казалось, она и верит, и не верит Бетти.
– Вот, – сказала Бетти, – ксерокопии кое-каких материалов, афиш и газетных статей тех лет, которые мне подобрали в Историческом обществе Сохо. А вот фотография оркестра. К сожалению, Годфри на ней нет – он попал в состав несколько позднее.
Клара осторожно перебирала ксерокопии, и на ее губах появилась улыбка.
– Вы только поглядите на них! – сказала она. – Какие красивые мужчины! А как элегантно одеты!.. Я и не знала, что в двадцатых годах в Лондоне выступали чернокожие музыканты. Я думала… – Она подняла голову от фотографии оркестра, которую разглядывала. – А у вас нет фотографии этого Годфри? Фотографии моего…
– Вашего отца? Да, есть… – сказал Бетти, прижимая к груди еще одну ксерокопию. – Вы готовы?
Клара сглотнула.
– Готова, – сказала она, и Бетти протянула ей увеличенную копию клубной программки – клочка бумаги, который семь десятилетий назад был увезен из Лондона на Гернси, а потом снова вернулся в Лондон и на долгие годы осел в документах Питера Лоулера, пока в конце концов не попал к ней. И вот теперь она передала его человеку, для которого этот лист бумаги значил больше других. Для которого он был самым важным клочком бумаги в мире.
Мурашки пробежали по спине Бетти, пока она внимательно наблюдала за реакцией Клары.
В течение нескольких секунд Клара сидела неподвижно, молча разглядывая клубную программку. Глаза ее вновь наполнились слезами, и на щеках заблестели мокрые дорожки. Наконец она подняла голову.
– Это он, в середине?
Бетти кивнула.