В субботу, когда Покрасов собрался сходить на берег, его пригласил к себе командир. Был он, против обыкновения, приветливым, усадил рядом и неожиданно спросил:
— Что, с Варей разговор был?
Покрасов помрачнел, ожидая, что сейчас Гаврилов вспыхнет, как в тот раз.
— Был разговор, Сергей Васильевич, — сухо ответил старпом и, не дожидаясь следующего вопроса командира, продолжал: — Не Варя мне звонила, а я ей. Мы говорили долго, и я открыл ей всю правду.
— Правду? — насторожился Гаврилов, жестко сдвинув к переносице брови. — Что вы имеете в виду?
— Правда та, Сергей Васильевич, что вы настроены против моих встреч с Варей.
— Смешно! — в сердцах воскликнул Гаврилов. — Пусть Варя сама решает... Не скрою, я пытался убедить ее, но... — Голос командира дрогнул. Он подошел к старпому ближе, заглянул ему в глаза, тихо, но твердо сказал: — Вы могли бы мне помочь, Игорь Борисович. Да, да, могли бы...
Покрасов с готовностью привстал.
— Убедите Варю, что она вам не пара, скажите, наконец, что вы... разлюбили ее. Что хотите скажите ей, но... будьте благоразумны. Варя еще в самой себе не разобралась...
Покрасов вымученно улыбнулся:
— Пусть сама решает. А врать я не могу, потому что люблю Варю...
Теперь, стоя на ходовом мостике, Покрасов вспомнил этот недавний разговор и про себя отметил: «Кажется, он сердит на меня...» Такой вывод старпом сделал после эпизода, случившегося при выходе корабля в море. Боцман Батурин замешкался с отдачей швартовых, и Гаврилов тотчас выговорил Батурину. Покрасову такая суровость со стороны командира показалась чрезмерной, и он заметил:
— Зря вы... Батурин всегда работает на среднем уровне...
Командир насупил брови:
— Я требую от каждого полной отдачи сил, мастерства и высокой политической бдительности. А работа на «среднем уровне» мне не нужна, ибо пользы от нее большой нет. Тут, да будет вам известно, важно сделать шаг вперед, в каждом деле увидеть свою высоту.
«Строго, хотя он дело требует, — подумал сейчас Покрасов. — И о кровавых рассветах, видно, не зря сказал...»
— Вы что, войну вспомнили? — напрямую спросил он.
— Угадали, — грустно отозвался командир. — Помните, у Михаила Дудина? «Еще мне снятся ночью звездной мои погибшие друзья»?
Покрасов хорошо знал эти стихи ленинградского поэта и с тревожно-щемящим чувством продолжил:
— «Жалеть уже о павших поздно, но забывать о них нельзя».
— Что верно, то верно, — забывать о павших нельзя! — подхватил командир, по всему обрадовавшись тому, что старпом разделяет его чувства. — Что до меня, — вновь заговорил командир, глядя на погрустневшего старпома, — то всех тех ребят, с которыми свела война, я не забыл... Стыжусь я, Игорь Борисович, одного — мы еще не достаточно ярко, порой сухо и без души пропагандируем боевые традиции. Помните, на партийном собрании вы говорили, что подвиг вызревает в буднях? Это, пожалуй, верно. Но кто эти будни обязан делать героическими? И я, Игорь Борисович, и вы, и замполит — все, кто обучает и воспитывает своих подчиненных.
Покрасов передернул покатыми плечами.
— Война многим судьбы перекосила, — тихо вымолвил он. — Одних сделала героями, о которых и поныне в народе идет слава, других обессмертила, а третьих... — Старпом задержал дыхание, договорил рассеянно: — Третьих и вовсе лишила клочка родной земли. Лежат где-то на дне морском...
Гаврилов дугой изогнул брови.
— Вы о ком?
— О своем отце, — пояснил Покрасов. — Другие могут к могилам и обелискам цветы принести, а я лишен такой возможности. Мой отец где-то в море погиб. Майор Кошкин обещает развязать «узелок».
— А что ответили из архива? — полюбопытствовал Гаврилов. — Комбриг говорил мне, что вы писали туда.
Покрасов нехотя ответил, что ему дали адрес ветерана, он написал ему, но пока тот не ответил.
С берега по радио запросили к аппарату командира корабля. Видно, дело неотложное, если дежурный по бригаде срочно вызвал его. Ему было ясно, что и в этот раз комбриг что-то затеял. После того злополучного случая, когда на учениях лодка «противника» ускользнула от атаки реактивными глубинными бомбами, капитан 1-го ранга Зерцалов (впрочем, не только он, но и начальник штаба) усилили внимание к «Ястребу». Эта опека хотя и вызывала в душе Гаврилова неприятный осадок, однако не злила его, не выводила из себя, как бывало с ним раньше. Еще час назад он и мысли не допускал, чтобы в суровой и напряженной обстановке дозора его могли отвлечь, как он считал, от решения той главной задачи, ради которой сторожевой корабль находился в море вот уже пятые сутки. Однако же берег вызвал его на связь.