— Из воды его выловили фашисты, — сказал Сергеев, — доставили в норвежский порт Тронхейм и поместили в концлагерь... Тогда-то мне и довелось беседовать с ним. Кречет заявил, что бежал из плена. Требовалось все проверить.
— Проверили?
— Кречет действительно бежал из плена.
Кошкин сказал, что у него не было оснований подозревать в чем-либо Кречета и Горбаня. Так он считал до недавнего времени. Но после нескольких последних встреч с ними он всем своим существом почувствовал — и Кречет вроде бы что-то недоговаривает, и Тарас Иванович что-то скрывает. Во всяком случае, ясность тут была не полной. Настороженность бухгалтера в какой-то степени была объяснимой. Если раньше он часто выходил в море, где колхозные сейнеры промышляли рыбу, то теперь сидел в правлении. Может, сказался характер новой работы, перемены? Когда Кошкин заходил к нему, Горбань, чувствовалось, напрягался и на вопросы майора отвечал когда шуткой, а когда и задумывался. Почему? Как-то Кречет пригласил Кошкина и Горбаня на рыбалку. Была суббота. Они добрались на катере к острову и почти день напролет рыбачили. Горбань отчаянно шутил, хотя особого повода не было, да и хмель тоже был ни при чем, ибо выпил он всего рюмку водки, а когда Кречет лихим словом помянул войну, то, как угодил в плен, Тарас Иванович, как показалось майору, не замедлил уколоть своего друга.
— Ты расскажи, Вася, — смеясь, подначивал он, — как агитировали тебя фрицы работать на них. Золотые горы сулили. Ну, расскажи? Федору Герасимовичу будет интересно знать.
Кречет на глазах сник, растерялся, неловко запахнул свою куртку, достал папиросы и закурил. Взглядом неласковым и тяжелым обмерил Горбаня.
— А что тут долго рассказывать? Поди, не сказку складывать. Исполосовали шомполами спину, а потом бросили в барак, в сырость, чтобы я хорошенько подумал над их предложением.
Кошкин не удержался, спросил:
— Они всех били шомполами?
— Нет, по выбору. У кого выпадал день рождения, — насупился Кречет.
— Извините, я не хотел вас обидеть, — смутился Кошкин.
— Да чего ты мнешься, как девица? — хохотнул Горбань, толкая Кречета под бок. — Федор Герасимович человек свой, ему и душу открыть не грех.
— Тарас, не щипли меня понапрасну. Ты тоже был на катере в том бою, вот и расскажи о себе, — с немалой обидой в голосе возразил Кречет.
— Я, само собой, поведаю все без утайки, — отозвался Горбань. — Спрашивают-то тебя, а мне вроде и лезть вперед ни к чему.
Кречет пососал папиросу, а потом заговорил. Свой рассказ он начал издалека.
— В тот день мы вышли в море на перехват вражеского конвоя. — Кречет машинально потер ладони, будто рукам стало холодно. Кошкин это заметил, и бригадир смущенно пояснил: — Волнуюсь, когда вспоминаю тот бой. Вы уж извините, Федор Герасимович. Так вот, торпедные катера пошли в атаку на врага. Двумя торпедами мы потопили вражеский эсминец, а сами уйти за дымовую завесу не успели. Гитлеровские корабли открыли ураганный огонь. Рядом со мной стоял минер. Его осколком сразило насмерть. Я думал, что больше не увижу берега, — продолжал Кречет. — Командир умело маневрировал, но один снаряд угодил в рубку, и его убило. Меня тоже зацепило. Оказался в ледяной воде. Наш катер горел. Потом я потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что лежу на палубе немецкого корабля. — Кречет передохнул. — Потом плен...
— Ну точно, как в сказке! — по-прежнему веселясь, воскликнул Горбань. — Послушаешь тебя, Вася, так ты герой, тебе орден надо вручить.
— Ты, Тарас, зачем мне душу травишь? — окончательно вскипел Кречет. — Думаешь, мне легко было в плену? Рядом фронт, ребята бьют фашиста, а я лежу в бараке, беспомощный. Одна мысль, помню, и была: покончить с собой. Ведь это подумать только, что они мне предложили!
— А что именно? — подал голос Кошкин.
— Что? — Лицо Кречета отразило боль. — Фашисты предложили мне работать на них.
— А с собой ты все же не покончил, — едко усмехнулся Горбань, оборачиваясь к Кошкину, как бы ища у него сочувствия и поддержки.
— Верно. Хотелось бить фашистов, — довольно спокойно заметил Кречет. — Потому-то я и бежал. И это было верным решением. Правда, поначалу ко мне тут отнеслись с недоверием, и это понятно. Люди из особого отдела флота долго беседовали со мной, мол, не завербовали ли меня гитлеровцы. Но все обошлось, слава богу, хорошо. Мне поверили, понимаешь, поверили, и я остался на родном мне флоте... А это для меня было много больше, чем снова жить.