— Да. Теперь вот в училище готовится. Скоро поедет экзамены сдавать в Ленинград. Хочет стать морским офицером, и я одобрил его мечту.
Помолчали. Потом ветеран спросил:
— У Покрасова тоже есть дети?
— Дочурка пяти лет, — ответил Гаврилов и после паузы добавил: — Жена у него умерла после операции.
— А дочь где живет?
— У бабушки в селе. Кстати, мать Покрасова, — продолжал командир, — Феня Васильевна, приезжала сюда, и мне довелось не раз беседовать с ней. Как-то я спросил ее о муже. Она вдруг нахмурилась: «Что было, то быльем поросло».
— Так и сказала? — не поверил ветеран.
— Так и сказала, — подтвердил Гаврилов. — Мне стало больно за ее мужа, отца Покрасова, человек погиб на войне, а она даже не хочет слышать его имя. Правда, она жаловалась, что ее муж редко писал. Но ведь он был на войне, каждый час, каждую минуту смотрел смерти в глаза. И потом — главное вовсе не в том, часто писал или редко. Важно любить свою жену. Так, к слову сказать, было и в моей жизни. За всю войну я и десяти писем не написал. Но любить жену не перестал, она стала для меня еще роднее. — Гаврилов помолчал. — До сих пор я так и не понял, почему мать Покрасова не желала вспоминать своего погибшего мужа.
— Видно, не хотела тревожить своими воспоминаниями сына, — высказал предположение ветеран.
Гаврилов согласился с ним, но тут же заметил, что лично он ничего не таит от своих детей. Наоборот, когда сын пожелал стать морским офицером-подводником, он поговорил с ним откровенно, начистоту, сказал правду о том, что профессия подводника — удел людей смелых, необыкновенно волевых. Но сын был тверд в своем выборе.
— Как по-вашему, правильно я поступил? — спросил Гаврилов ветерана.
— Разумеется, — Борис Петрович провел ладонью по лицу, искоса глядя на командира. — Да, сыновья... — неопределенно молвил ветеран и вдруг спросил: — Ну, а как идет служба у старпома?
Гаврилов сказал, что Покрасов дело свое любит, но по натуре человек он самолюбивый. И все же из него выйдет командир. Ведь командир — это не просто должность. Это жизненная позиция. Убеждения. Партийность. Стиль работы и даже стиль жизни.
— Трудно быть командиром, Борис Петрович, я говорю вам это чистосердечно, — продолжал капитан 2-го ранга. — На его плечах весь корабль, и люди, и оружие, и техника. За его плечами — Родина, и вот тут отдай своему делу всего себя, без остатка. Вы, надеюсь, знаете, что очень опасно для любого руководителя, а тем более командира корабля, подорвать к себе доверие, и тогда его никакими приказами не восстановишь. И словам командирским особый вес, особая цена. Всему этому я и желаю научить старпома. Службе на границе он предан, и за это я Покрасова уважаю. По душе мне и то, что он упорно ищет тех, кто знал его отца еще на войне. Хочет знать о нем все — где воевал, на каком корабле плавал, где, наконец, погиб. Но как найдешь таких людей, если столько лет прошло с той суровой поры? Я вот тоже растерял своих фронтовых друзей.
Гость задумался. Но от пытливых глаз Гаврилова не ускользнуло, что разговор о Покрасове его чем-то задел, растревожил, и чтобы хоть как-то успокоить ветерана, предложил ему пройтись по кораблю, боевым постам, поговорить с людьми. Но гость неожиданно отказался.
— Я очень устал и хотел бы спуститься в каюту отдохнуть. Что-то голова разболелась... А Феня Васильевна, — снова заговорил он о матери старпома, — тут не права. Быльем не может порасти то, во имя чего я, вы, Сергей Васильевич, и другие кровь свою проливали.
— А вы, Борис Петрович, в тех краях, где родился Покрасов, не бывали?
Ветеран вздрогнул, тугой комок застрял в горле.
— Приходилось бывать... — наконец заговорил ветеран. — Впрочем, это весьма давняя история. — Он кивнул на море, оно было каким-то серым и чужим. — Это на воде наши следы исчезают, а на земле, Сергей Васильевич, остаются и порой так угнетают, что места себе не находишь. Вы когда-нибудь подобное испытывали?
Гаврилов ответил не сразу, на его худощавом лице трудно было угадать, что он вспомнил в эту минуту, и только в серых выразительных глазах читалась едва уловимая грусть.
— В одном из боев меня ранило, и я попал в госпиталь, — неторопливо заговорил Гаврилов, наблюдая за тем, как корабль ложится на новый курс, чтобы провести поиск севернее острова. — Пока лечился, я ни разу не написал жене, думал об одном: скорее бы вернуться на свой корабль. Она, как потом сама призналась, мучилась, гадала, где я и что со мной, жив ли? Но я ни строчки ей не написал. Да и чем я мог утешить ее? Писать, что ранен и лежу в госпитале? А зачем ей это знать? Вы бы тоже не стали своей жене душу травить.