Глаза у штурмана заблестели: он любил море и радовался каждому очередному походу.
— И вот еще что, — продолжал командир, — сходите к флагштурману Скрябину. Он обещал выдать нам новую лоцию.
У себя в каюте Гаврилов принялся было проверять вахтенный журнал, но тут его пригласил к себе начальник политотдела.
— Иду, Василий Карпович, — сказал в телефонную трубку капитан 2-го ранга и стал одеваться.
Капитана 1-го ранга Василия Карповича Морозова, уроженца Саратовской области, Гаврилов знал давно, еще когда тот плавал замполитом на сторожевом корабле. Потом Морозов уехал в Москву на учебу, а после окончания Военно-политической академии имени В. И. Ленина вновь вернулся в бригаду, но уже в должности начальника политотдела. На другой же день после прибытия Морозов пригласил его к себе. Поначалу разговор шел о корабле, его экипаже. Начальник политотдела интересовался тем, как соревнуются люди, кто отличился в море. Гаврилов докладывал все так, как было, не утаил даже того, что один из моряков совершил грубый проступок.
— А что он сделал? — спросил Морозов. Был он коренаст, с лицом полным, румяным, как яблоко. Когда Морозов улыбался, у глаз вспухали узелки морщин, однако лица они не портили, оно по-прежнему оставалось одухотворенным, добрым.
— Самовольно сошел на берег. Там его ждала девушка, — пояснил Гаврилов. — Ему бы доложить командиру боевой части, так, мол, и так, прошу разрешения на час сойти на берег, а он пошел в самоволку. Самое скверное в том, что отец матроса — ветеран войны.
— Давно это было?
— Весной. Вы тогда еще учились.
— И до сих пор случившееся терзает душу?
— Очень даже, — выдохнул Гаврилов. — Я тогда так старался, и вдруг — срыв. Проступок матроса все во мне перевернул. Пришлось его списать на берег.
— Крутовато обошлись, — сухо заметил Морозов. — Неужели не могли справиться с одним человеком?
— Мог, но не пожелал, — резко отчеканил Гаврилов.
— Почему?
— Я, Василий Карпович, командир, а не нянька, — горячо продолжал капитан 2-го ранга. — И потом, служить на отличном корабле не каждому дано, это высокая честь и доверие. Честь, она ведь рядом с совестью идет, и если человек потерял честь, значит, и совесть его пострадала. А для меня важна личность моряка.
Капитан 1-го ранга долго молчал, словно собирался с мыслями. Наконец заговорил:
— Я не знаю, что о вас подумал тот матрос, которого вы списали с корабля, но его отец, ветеран войны, вам бы за это спасибо не сказал. Нет, не сказал бы!
— Возможно, но я тоже был на войне, — горячо возразил Гаврилов. — Мне и теперь, спустя многие годы, нести память о погибших тяжело. — Он помолчал немного, потом доверительно добавил: — Иной раз смотрю на туман, обычный туман, а кажется мне, что это рана моя дымится. Возможно, я и поторопился с тем матросом, но сделал это ради корабля, а не ради своего спокойствия.
Морозов, однако, заметил, что легче всего отделаться от человека, гораздо труднее переделать его характер, помочь обрести себя на корабле.
— Вот вы говорили о личности матроса, — с упорством продолжал Морозов. — Не спорю, это очень важно. Но на большой должности можно оказаться маленьким человеком, а на маленькой — большим.
«В мой огород камешек», — взгрустнул Гаврилов, слушая доводы начальника политотдела.
— Масштаб личности пограничника, — продолжал Морозов, — ныне стал иным. Партия, строй наш воспитали новый тип солдата. Да, да, Сергей Васильевич, новый тип. Пограничник — не просто военнослужащий, он — политический боец, если хотите, полпред нашей великой державы на порученном ему участке. И я, и вы, Сергей Васильевич, и вся наша бригада — полпреды нашей великой державы. И тот матрос, которого вы списали на берег, тоже мог быть полпредом, но вы не сумели его воспитать. Да, я не боюсь этого слова — не сумели. Представьте, вас списали на берег после того, как вы при швартовке корабля задели кормой причал.
— Вам уже и это известно?
— Да, известно.
— Мой замполит проинформировал?
— Ошибаетесь. Комбриг ввел в курс дела... Товарищ Гаврилов, с каждым человеком надо работать индивидуально, — сухо отчеканил начальник политотдела. — Героями, как вы сами изволили заметить, не рождаются, их надо воспитывать.
Помолчали. Потом Морозов спросил:
— У вас в Москве дочь учится?
— На третьем курсе, — нехотя откликнулся Гаврилов, давая понять, что этот разговор ему не по душе.
— Моя Юля тоже будущий педагог и тоже учится на третьем курсе, — улыбнулся начальник политотдела. — Так привыкла к Ленинграду, что сюда не хочет ехать, говорит, Север пусть покоряют другие. А ваша дочь, я слышал от замполита, приболела и вы собирались съездить к ней?