— А я думала, что ты, чернявый, пошутил. Ну, чего стоишь? Проходи, гостем будешь. И пожалуйста, закрывай двери. Мне что-то зябко, как бы не простудиться. Пока шла на катере, ветер до костей пронизал на палубе. А ты, Петрас, небось не догадался взять с собой что-нибудь горяченькое?
— Догадался. — Он вынул из карманов пальто бутылку коньяка и сверток с дорогими закусками. — Сам чертовски продрог, пока к тебе добрался.
На Фекле была голубая кофточка. Белый воротничок оттенял смуглую шею. «Рыбак» понял, что молодка рада его приходу, и, с вожделением поглядывая на нее, подумал: «С такой не грех и в постельке понежиться».
— Мое сердце чуяло, что ты придешь, — заговорила Фекла добрым, ласковым голосом. — Потому и не ложилась спать. Вот платье соседке дошиваю. Наш «Океан» стоит в ремонте, много денег не заработаешь. — Она взглянула ему в лицо. — Небось не ужинал?
— Весь день по делам мотался. Кишка кишке марш играет.
— Я мигом стол накрою.
— Шуруй, Феклуша. Устал я чертовски. Соседи не донимают?
Фекла вздохнула:
— Глазастая у меня соседка. Я как-то принесла свежего окуня, она ехидно спрашивает: «Почем изволите продавать?» А вообще-то бабуля не злая. У нее был один-единственный сын и тот погиб в войну. Она все еще ждет его домой.
«Лучше этой старушке на глаза не показываться», — решил Шранке.
Фекла словно догадалась о его мыслях, участливо посоветовала:
— Ты глаза ей не мозоль. А то еще станет стыдить меня, мол, не успела мать похоронить, а уже заневестилась...
Фекла тараторила без умолку и все глядела на гостя, заметив, что глаза у него сухие и холодные. Он то и дело озирался на окно, словно под ним кто-то стоял. Не удержалась, спросила:
— Чего ты, Петрас, все в окно глядишь?
— Вроде кто-то мимо прошел.
— Ты не бойся. Я одна. Нет у меня мужика. Забегают изредка на бутылку занять.
— Я в отпуск приехал, мне нужна квартира, — повеселел Шранке. — Не знаешь, кто сдает?
— Живи у меня, — улыбнулась Фекла. — Только деньги наперед.
Не говоря ни слова, гость вынул из кармана деньги, отсчитал и протянул Фекле:
— Вот, возьми. Сто рублей.
— Ты что, Петрас, сдурел? — заупрямилась Фекла. — Я же пошутила! Сам небось рубли считаешь. Нет, я не возьму.
Он отвел ее руку в сторону.
— Это не подачка, Феклуша, — с деланной обидой в голосе возразил Гельмут, присаживаясь за стол. — Давай помянем твою родительницу. Кажется, на кухне чайник закипел.
— Погодь, — Фекла налила себе рюмку коньяка и выпила ее залпом. — Ох и горячо стало на душе! А ты? Ну-ка, наливай себе.
— У меня еще с утра чего-то сердце пошаливает, — на ходу придумал «рыбак». — Ты выпей еще. Налить?
Фекла выпила вторую, и ее потянуло на откровенность.
— Жить-то одной, Петрас, тяжко, — она отбросила со лба челку волос. — Ты вот проведешь у меня свой отпуск и уедешь домой. А я опять останусь одна...
— А буксир? — с иронией спросил Шранке.
— «Океан»? Название громкое, а пашем воду в бухте. То одно судно притащим к причалу на выгрузку, то другое. «Кайру» тоже однажды тащили до самого острова. Ладно, наши суда буксируем — не стыдно. А то еще иностранные приходится обслуживать. Тут недавно за лесом приходил сухогруз из Западной Германии. Один моряк сунул мне в руки плитку шоколада и шепотком: «Карош девка! Я хотел дарить тебья одна ночь...» Я, Петр, выпить могу, но совесть свою... Честь женскую не растеряю, с кем попало не стану любовь крутить.
— Верю, Феклушка! — льстивым голосом промолвил Шранке. Увидев, что хозяйка покраснела от смущения, он торопливо добавил: — Ты мне приглянулась, и я подумал: «Такая много может принести счастья».
Фекла зарделась пуще прежнего.
— Спасибо, Петрас. Не всякий мужчина сейчас так смотрит на женщину.
Ужин проходил весело. Фекле было хорошо с гостем, и она не думала, что с ней будет завтра. С тех пор как похоронила мать, к ней впервые пришел мужчина. Раньше, когда была мать еще жива, мужиков к себе Фекла не водила. Коли и доводилось с кем полюбезничать, волю чувствам давала на стороне, подальше от глаз матери.
Застолье с «рыбаком» так обрадовало Феклу, будто она вновь обрела свое счастье, по которому так долго тосковала. С тех пор как погиб ее муж, она поняла, как жутко и тяжко жить одной! Пожалуй, впервые за все время после похорон мужа она пожалела о том, что не было у них детей. Кукуй теперь одна-одинешенька. Правда, есть надежда на брата, вернется из заключения, заберет ее с собой, и уедут они в родные края, на Дон, где нет такой суровой зимы, как на Севере, где летом печет солнце, а на берегу слепит глаза желтый, раскаленный песок.