Гаврилов, однако, счел нужным уточнить свою мысль, хотя прекрасно понимал, что капитан 1-го ранга уступать ему не собирался.
— И все же командиры рождаются в море.
— Возможно, — быстро согласился Морозов и вновь заговорил о Покрасове. — Как вы смотрите, если мы направим старпома на высшие курсы?
«Вот оно в чем дело!» — подумал, настораживаясь, Гаврилов, но вида не подал:
— Он сам вас просил об этом?
— Нет, комбриг принял такое решение и поручил мне переговорить с вами.
«Вот и попробуй тут вывести корабль в отличные — недавно прислали старпома и уже забирают. И моря-то по-настоящему Покрасов, будучи в должности старпома, еще не испытал, а его уже — на учебу. Мне пять лет все обещали, да так и не отпустили на курсы...»
Разумеется, ничего этого сказать начальнику политотдела Гаврилов не мог. Да и что говорить, если и возраст уже не тот. Того и гляди: вот-вот предложат идти в запас. Ну, может, два-три года еще поплавает, а там — собирай чемодан. Правда, была у Гаврилова затаенная мечта стать начальником штаба бригады. Присвоили бы ему очередное звание, а там, глядишь, еще лет пять-семь отдал бы морской границе. Но это только мечта, о которой никому не скажешь...
— Странно как-то получается, Василий Карпович, — сказал Гаврилов, — почему-то об учебе старпома со мной никто не говорил. Или вы считаете, что это необязательно?
— Покрасов и сам об этом еще не знает, — объяснил начальник политотдела. — Пришла разнарядка, надо нам послать одного старпома. Комбриг и предложил Покрасова. Кстати, у вас со старпомом сходные судьбы. Ваши отцы воевали здесь, на Севере. Покрасов-старший, правда, пропал без вести. Гаврилов-старший уволился в запас инвалидом. Кажется, это было в сорок четвертом?
— Да, тогда я уже служил на корабле, и мне улыбнулось счастье увидеться с отцом.
Морозов высказал сожаление о том, что Покрасов пока не знает, где и при каких обстоятельствах погиб его отец. Недавно майор Кошкин дал ему адрес одного ветерана. Может, что и прояснится в судьбе Покрасова-старшего. — И неожиданно переменил тему разговора: — Хочу вам предложить выступить на предстоящем партактиве бригады.
— По какому вопросу?
— Расскажите ну хотя бы о том, как в море отрабатываете противолодочный расчет. Или об ошибке старпома, когда он не сумел успешно атаковать подводную лодку «противника». Пусть другие командиры извлекут из этого случая урок. А с учебой Покрасова надо бы повременить...
Такое предложение било по самолюбию Гаврилова.
— Я готов выступить... Расскажу не о просчете Покрасова, но — о самостоятельности командира, о гранях его ответственности, если не возражаете.
— Очень хорошо. И этот вопрос решили. Надеюсь, и по первому придем к общему знаменателю. Примите окончательное решение и доложите мне. Вы же, Сергей Васильевич, дали слово жене Демина... Будьте здоровы.
Гаврилов, вернувшись на корабль, пришел к себе в каюту, прилег на диван и загляделся в белый подволок. Ему чудилось серое, военной поры море. Вот он, Сергей Гаврилов, стоит на причале и не верит, что через несколько минут увидит отца. Когда это было? Давно... В то время Гаврилов плавал на корабле, а его отец, раненный, лежал в военном госпитале; когда выздоровел — по чистой уволили в запас. Командование флота разрешило сыну сопровождать отца-инвалида домой, но корабль уходил в боевой поход.
— Батя, не серчай, что я не могу поехать с тобой. Ты подлечился и сам теперь догребешь. А мне еще надо на корабле свое место найти. Сам знаешь, акустика — наука сложная, а практики у меня с гулькин нос.
Отец тогда, видно гордясь им, сказал:
— Весь в меня — настырный! — Обнял его на прощание: — Ладно, воюй, сынок. Видишь, без руки я остался, так что и за меня отомсти фашистам...
Когда Сергей Гаврилов вернулся из боевого похода — получил из дому письмо. Отец признавался ему, что земли под собой не чуял, увидев издали свой дом...
Было это ранним утром. Над селом занялась красная, как кровь, заря. Он постучал в окно. Мария бросилась ему навстречу, припала головой к груди, замлела. Когда пришла в себя, заплакала, зарыдала — от счастья: «Я тебя, Васек, ждала, так ждала... Все глаза проглядела...»
«Я все матери рассказал, — писал отец. — И про то, что повзрослел ты, и что морская форма тебе идет, и что готов ты сражаться с врагом, не щадя своей крови. Ты уж не подведи нас, Сережа...»
Сколько лет прошло с тех пор, но никогда, даже в самые трудные минуты флотской жизни, Гаврилов не жалел, что свою послевоенную жизнь посвятил морской границе. Его судьба как бы пересекалась с судьбой отца: ведь он тоже начинал службу на кораблях Северного флота.