Объяснилось это так. Старший сын Григория, муж пятидесяти семи лет от роду, был послан в Повенец продать рыбу. Вернулся он выпивши, нагрубил старику, и тот его отколотил.
Водка и табак, безусловно, не допускались в доме старика, чай и кофе пили только с гостями, так что преступление было двойное. Раньше я думал, что воспрещение староверами водки, чаю и табаку имеет лишь религиозное значение. Но тут, беседуя со стариком, я убедился, что эта громадная семья и по своим достаткам не могла этого допускать. Если бы вся семья ежедневно стала пить чай и справлять праздники с водкой, то это поглотило бы весь мережный промысел и часть бурлацкого. А если прибавить к этому, что курящий табак вместе с тем как бы и отрицает высшую власть отца, то расправа старика становится будто бы и немного понятной.
— А как же с ними? — говорил мне немного спустя старик. — В суд, что ли, подавать? Так в суде этого разбирать не станут. Какие теперь суды, только деньгам перевод. Раньше так просто бывало: соберутся, повалят отдерут, вот тебе и суд весь... Ничего, отлежится. Пойдем, с нами побесёдуем!
Отчасти по случаю воскресенья, отчасти потому, что гость был в доме, женщины старательно приготовлял все для бесёды. Стол покрыли белой скатертью, старуха хлопотала с кофеем, который здесь получается контрабандой из Финляндии и очень пришелся по вкусу, молодуха завертывала в тесто рыбу, приготовляя рыбники. Из сыновей Григория тут был только младший, бойкий парень лет двадцати, любимец старика, блондин, с открытым славянским лицом; старший «ллёживался»; остальные были в бурлаках. Кроме того, тут же на лавке сидел, бородатый глубокомысленный зять, очевидно гость, разобраться в женщинах и детях не было никакой возможности, — казалось, что их было великое множество.
Стали угощать кофеем, старик пил горячую воду. Началась беседа, немножко натянутая, как бы официальная, о жизни вообще. Говорил один старик, старуха вставляла замечания, а зять подавал глубокомысленно реплики: «Верно, верно». Остальные молчали.
Жизнь, о которой говорил старик, была, конечно, здешняя, выговская. В этой избе, в большой семье на острове происходила такая же драма, как и везде: старое боролось с молодым, новым. Старое пришло сюда, на Выгозеро, с верхнего Выга, из погубленного Даниловского монастыря. Новое — с нижнего Выга, где сосредоточивались бурлацкие работы по сплаву лесов. Поэтому старик осуждал бурлачество и, вместе с ним, новую жизнь.
— В бурлаки, в бурлаки, — говорил он. — А придут к чему?
— Верно, верно, уж так, — вторил зять.
— Да что, господа, оставь поле без огороды, что будет?
— Да, что будет, — вторил зять.
Слушатели прихлебывали кофей молча, торжественно и долго.
— В наше время, — разливался старик, — жили советно, уж невестка в дверях не застрянет и не скажет: «Хочу, не хочу». А нынешняя молодежь: им слово, а они два.
— Верно, уж такие и есть.
— Да что далеко ходить! — вставила свое словечко старушка. Годов десяток, не больше, у нас на всем Выгозере только и был самовар у койкинского батюшки. Да на Выгозерском погосте другой, да у Семена Федорова третий, да у дьякона... всего девять самоваров было. А теперь у каждого, да еще по два.
— Старики наши, — продолжал хозяин, — гнильтиной кормились да воду пияша, а молодому давай хором, коня да дом..
— Так и нужно, — раздался неожиданно молодой, свежий голос младшего сына хозяина. — Без коня в наших местах и жить невозможно.
— А что, кому поматерее себя, будто поперечить-то и неловко, — поправил старик. — Как же это старики — в кережи (ручные сани) на себе без коней возили?
— Старики только и знали, что свою душу спасали о других и не думали.
— А об ком же еще и думать, как не о себе?
— Да что и в этом хорошего: уйти в лес да гнилью питаться?
— А пойди-ко, брат, уйди. Не-ет, не уйдешь. Вел на Страшном-то судилище Господнем ты за себя одном отвечать будешь, за других там не спросят?
— Ве-ерно, верно, за других не спросят, — вторил зять.
На этот раз мне так и не удалось сойти с официального тона бесёды. Она была длинная и утомительная. Потом я убедился, что старик был не совсем искренним, когда советовал сыну уйти в лес. Это был по натуре не пустынник, а крестьянин. Он любил землю, крестьянство, готов был идти на какой угодно каторжный труд, лишь бы не расстаться с землею. «Уйти в лес» — так учили пустынники, в это он верил, искренно всю жизнь собирался уйти, но все-таки не ушел, а устроил большую семью, дом, все хозяйство. В нем жил инстинкт хлебопашца. Однажды он мне рассказал такую, характерную для здешних мест сказочку:
«Старик один спасался, богу молился в лесу. Вот приходит к нему калика прохожий, Господь уж только знает, кто он такой, приходит и говорит:
— Бог помощь, лесовой лежебочина!
— А какой я лежебочина, как я богу молюсь да тружусь, труды полагаю да потею...
— Да что твои труды! Вот благочестивый крестьянин на поле пашет, так знает, когда Господь к обедне зазвонит и когда обедать пора приходит.
Старик и взял себе в разум: что это мне калика прохожий говорил. Пошел на поле, видит — мужик пашет.
— Бог помощь! А обедал ли ты, добрый человек? — спрашивает у пахаря.
— А я, — говорит, — еще не обедал, у Господа еще благовеста не было.
Один сел на межу. Другой попахал, поставил лошадь и глаза перекрестил.
— А чего ты, добрый человек, глаза перекрестил? — спросил старец.
— А вот, — говорит, — благовест к обедне, так надо идти богу молиться и обедать.
Подивился старец... и пошли молиться».
Смысл этой сказочки старик сейчас же пояснил.
— Видно, — сказал он, — крестьянин у Господа больше значит, чем старец. Старец-то все молился, да не домолился, а крестьянин все пахал, да в святые попал.
Но если старик не соглашался с требованием «уйти в лес», то бурлачество ему было совершенно непонятно.
— Дома, — говорил он мне, — крепче спишь, да скорее пообедаешь. А бурлаки уйдут, домашникам и есть нечего... Там вольно, — во-первых, заботы нет: хлеб хоть не родись, домашники хоть не живи. Сперва охотой стали отбиваться от земли — деньги давали, а потом и неволей. Вот придут домой голодные, изморенные, а денег не принесут. Деньги еще лонись (прошлый год) черту отдали. Много ли в полях хлеба родится! Бери, откуда знаешь. Вот он и пойдет к десятнику кланятися, продает себя на весну, а потом еще к богачу поклонится: дай муки, дай крупы. Сначала заберет под рыбу, потом под рябы — и дойдет до того, что душу продаст, праздники десятнику продаст.
— Эх, в старину-то было! На земле — как на матери жили. Тогда по двадцать пудов ржи в нивьях сияли. В нивьях не родится, на полях родится. Семейства душ по двадцать были, хорошо жили!
* * *
И какова же эта мать-земля, о которой так любовно говорил старик? С каким презрением отвернулся бы от нее наш крестьянин земледельческой полосы! Не мать, — сказал бы он, — эта земля, а мачеха.
Особенно поразила меня пашня на Карельском острове. Весь этот небольшой остров разделяется на две половины: одна низменная, топкое болото, другая повыше — сельга, сплошной каменный слой.
— Да как же вы пашете? — невольно спросишь, когда увидишь этот слой камней.
— Не пашем, а перешевеливаем камень, — ответят вам.
Такую землю за лето непременно нужно перешевелить раз пять, иначе ничего не родится. При этом бывает еще нужно постоянно стаскивать большие, выпаханные из земли камни в кучи, называемые ровницами. Скоро эти ровницы обрастают травой, и на полях, состоящих из белого слоя мелких камней, резко выделяются зеленые холмики. Это так характерно, что крестьяне часто говорят, например, так: «У меня поле в девять ровниц». Убрать мелкий камень в ровницы нельзя, потому что нагретый, днем камень предохраняет посев от зябели, а в засухе препятствует испарению воды. Так, по крайней мере, думают крестьяне. Не успеешь вспахать такую землю, как она снова в этом сыром климате зарастает травой, потому-то и приходится ее так часто пахать.