Чудеса, чудеса, чудеса!
Старик рассказывает много чудес о море. Я слушаю его и в то же время брожу глазами по морю. Мы еще не выехали в открытое море, большой остров направо и синий длинный мыс налево образуют что—то вроде бухты. Я брожу глазами то по спокойной, как зеркало, воде у берегов, то заглядываю вперед вдаль на темную воду, то на золотой искристый след лодки.
И вдруг замечаю,—недалеко от лодки отчего—то возникает маленький водоворот и бегут круги во все стороны. Отчего это? Будто камень булькнул в воду. Но никто не бросал. Отчего это?
Гляжу на кружки и вижу, как в центре их показывается из моря большая черная человеческая голова. Струйки воды стекают с темно—синеватого лба, золотые капли блестят на усах.
Не сразу я понимаю, что это тюлень, морской заяц. Потом замечают странники, кормщик обертывается, старушки крестятся.
—Зверь, а что человек! —говорит пахарь.
—На человека он очень похож,—отвечает моряк,—Катары, что рученьки, головка аккуратненькая.
Тюлень долго плывет за нами, вдумывается кроткими умными глазами: так ли рассказывает моряк пахарю о морской глубине.
Чудеса, чудеса, чудеса!
Мы проплываем на веслах мимо Жигжинского острова, откуда начинается открытое море. Жигжин —это один из тех островов, на котором, по преданию поморов, жило чудовище «чудь», побежденное Николаем Угодником. Это место и теперь опасное для мореплавателей, почему и поставлен тут маяк. Наконец, для путешественника, интересующегося народной жизнью, Жигжинский остров любопытен тем, что он услышит здесь рассказы о том, как с этого острова поморы спускаются на льдине в Белое море для промыслов морских зверей. Я и раньше на берегу еще слышал рассказы про эти страшные, вероятно, нигде в мире не существующие уже промыслы. Но только тут, возле Жигжинского маяка, узнал наконец все подробности этой невероятной, просто фантастической жизни. Я изучил язык поморов, напрягал все свое внимание, чтобы запомнить своеобразные выражения нашего перевозчика, и думаю, что теперь на бумаге я могу передать его замечательный рассказ с точностью.
Мы проплываем Жигжинский маяк, налево остается мыс Орлов; мы вступаем в открытое море, но если хорошо приглядеться, то на горизонте уже виднеются синие тени земли на море: то вытягиваются вверх, будто высокие горы, то сплюснутся узкой полоской у воды, то вовсе оторвутся от воды и повиснут в воздухе.
Бугрит,—называет так помор явление миражей на Белом море.
Странники крестятся.
Чудеса!
Потом мы вступаем в полосу ветра; кормщик ставит парус и приговаривает:
—Славную поветерь бог дал. Преподобные Зосима и Савватий, несите нас на Святые острова...
Отлив тоже подхватывает нас, и лодка мчится, качается в волнах, брызги летят, обдают нас.
Странникам жутко: вот и назади начинает бугрить земля, подниматься на воздух.
Крестятся, шепчут молитву. Только кормщик да черный странник равнодушны: один привык, другому все равно. Старик помор даже весел, поветерь радует его.
—Ишь притихли! —смеется он.—А это не взводень, а только подсечка. Море наше бойкое, летом еще мало ветры обижают, а вот поплавали бы вы осенью да зимой. У нас море и зимой не замерзает.
Кто—то из молодых годовиков удивляется: «Отчего?»
—Оттого, что оно велико,—отвечает помор,—и все, что намерзает, то все уносит в горло, в океан.
—Господь вас хранит!
— Хранят, хранят преподобные! Бог знает, как век написан, долго ли, коротко ли пройдет. Везде—то ездим, по морям, да... Постоянно на море, вот и молимся, чтобы спасали преподобные. Вот и сейчас, зверину продал, везу, и хранят... Без них давно бы нас не было. Обещание —первое дело.
— Первое дело! —хором подхватывают испуганные морем странники.
—Взводень подымется и бога грызть,— продолжает помор.—Обещание положишь, посулишь там чего—нибудь, зверину ли, деньги ли, самому заметно, будто погода маленько меняется, не сразу, а ловчее проходит, виднее на море, легче ходить, взводень станет опадывать. Обещание первое дело.
—Первое дело! —опять откликаются все, будто связанные невидимыми нитями с этим старым и мудрым кормщиком.
— Обещание держишь, вот и хранят, тридцать зим выходил, так все видел. Но только Господь меня возлюбил, счастье давал, из тридцати зим только два раза и пронесло в океан.
—Расскажи! —стал я просить старика.
—Рассказал бы я тебе, государь мой, хороший человек, да старухи реветь будут. Как жили во льдах, так жутко.
Меня поддержали странники, и старик начал свой рассказ.
— Зима стояла лютая. Не знаю, как по—вашему, по—ученому, государь мой, а по—нашему так в задние годы морозы крепче были. Морозы крепче и люди крепче. Молодой народ, верно, стал полукавей, а наш народ был понатуристей. Лютая зима стояла! Сполохи играли, страсть! В ваших местах, слышно, этого нету?
— Нет,—отвечаю я старику,—у нас нет сполохов,—и, заинтересованный, как представляют себе поморы загадочное северное сияние, спросил: —Отчего бывают сполохи и какие они?
— Отчего бывают сполохи, я тебе не сумею сказать. Нам ли ведать, что у Господа в небе делается. Растворится небо, раскроется, будто загорится. Сперва —расширится и опять врозь слетается в одно. Страшно глядеть! Выйдешь, на пороге постоишь, да и опять в избу скорей. Страшно. Толкуют, будто это льды шевелятся в океане. Только это пустяки. А еще, что океанская вода загорается... Оно будто и так, в темную ночь, как по морю идешь, все сзади светлая дорожка бежит, светится. Может, и загорается, но только где нам знать, что Господь открывает.
Хорошо... Морозы стояли трескучие, а льды в нашем море не останавливаются, все мимо идут, в горло да в океан, а уж там, куда приведется: вверх ли, вниз ли. Тут я опять перебил старика. Меня поразило, что в океане, но словам помора, есть верх и низ, как в речке. Я объяснил это ему.
— В речке есть верх и низ,—ответил он мне,—и в океане тоже. Мы так считаем, что начало ему в горле нашего моря; тут верх его, а к Норвегии — низ. Верх и низ, так мы считаем и так от веков старики считали. Везде есть начало и конец, и ему где—нибудь предел Господний назначен. А ты, господин, меня не перебивай, а то недосказать мне всего. Землица—то святая все ближеет, все ближеет. Славно несет. Вот друга бы столько.
Старик спохватился.
— Благодарствуйте, святые угодники, и так хорошо, славно несет!
Морозы стояли лютые, у берегов намерзли льды гладкие, тонкие, ровные. О Крещенье подула морянка и все разломало. У берега мелочь, торос, стоячий лед, ледины да ропаки[21]. А между стоячим льдом и ходучим —водохожь. Самое время выбирать ледину да спущаться в море.
Под самое Крещенье приходят ко мне Андрей, да Степан, да Гаврила. «Михайло,— говорят мне,—веди нас в море!» —«Выбирайте,—отвечаю я им,—постарше кого, от себя я еще не хаживал, людей за собой не водил». Слушать ничего не хотят: веди да веди. Поглядел на них: народ крепкий, дородный. Наш двинский народ весь рослый, а тут отобрались молодец к молодцу. Поглядел и, будто я выше стою, по макушкам гляжу через них. Теперь—то сила худа стала, а смолоду я ражий детинушка был.
— Силен был?
— Ничего, была силушка, хвалиться не стану, а в людях свою работу не оставлял. Да и теперь, на старости, день пролежишь, два пролежишь, а глядишь, и поднялся, и пошел, гребешь да гребешь, как старый тюлень, дальше, дальше... Ну, приходят ребята, просят: веди их да веди в море. Тут и я помекаю, чем я им не юровщик. Принял честь с радостью, согласился. К этим трем ребятам, да еще хороших двух подобрали, да еще парня молодого за повара взяли, да Яшку —в том ошиблись; говорят же: в семье не без урода. Восьмой я шел, вот и вся наша ромша. Собрались, согласились, пошли к батюшке, молебен отслужили. После службы при батюшке обещались мне повиноваться, из—под моей воли не выходить и чтобы друг дружку хранить, как обневолит во льдах порато (сильно), крест поцеловали!
Тут старик на минуту перестал рассказывать, отвернулся к рулю и там долго завязывал какие—то веревочки.
— Так меня Господь и благословил,—продолжал он потом,—потому что у нас природно: отцы ходили, и вот и мы ходим. Отец мой сорок зим юровщиком выходил, и вот я. Потому что у нас природно и терпеть не могу. Все знают, какой я был: справедливый, распоряда хорошая, не бранился, табаку не курил. И Господь меня возлюбил, счастье давал, девять лет за себя ходил, а на десятом юровщиком выбрали, сам пошел своим передом и крещеных за собой в море повел... Хорошо, страннички. Стали ребята гулять, пить отвальную, потому на море водки —ни—ни. Он нее беда промыслу. Ребята гуляют, а жёнки в путь снаряжают: напекли хлеба, да муки наготовили, да масла, да рыбы сушеной; из одежи тоже, что чинят, что шьют. Чулки там, одевальница, буйно (брезент), рукавицы, бахилы. Много всего, всем домом идешь. Ребята гуляют, а я все заботу имею, все на море поглядываю, да на лед, лодку смотрю, в порядке ли. Выпили последнюю отвальную, простились с жёнками и поплыли на лодке. Вон туда, вон бугрит,