И ели же дома!
После этого случая юровщик две зимы не водил в море людей, но потом опять взялся за свой рискованный промысел.
— Да как же так, неужели же жизнь не дорога, чтобы после такого случая опять плавать на льдине? —спросил я.
—Жизнь дорога... —смутился старик.—Жизнь от бога.
Потом что—то долго думал, будто искал объяснения, и наконец сказал:
—Да поприменись ты на птиц!
И рассказал о перелете гусей на Колгуев и на Новую Землю и о том, что один гусак летит всегда впереди.
Он начал было рассказывать и второй страшный случай на море, но тут мы подъехали к Покровской часовне на Аизерском острове. Все стали молиться и радоваться тому, как хорошо пахнет земля после моря и как на Святых островах разными голосами поют птицы.
СОЛОВЕЦКИЙ МОНАСТЫРЬ
(Письма к другу )
11 июня
Дорогой А... М...!
Вы просили меня написать Вам из Соловецкого монастыря хорошее письмо. Я знаю, что вы вышли из школы славянофилов, что Вы ждете от меня каких—нибудь интимных переживаний в стенах этой знаменитой обители. Ничего подобного нет, я чувствую голод, чувствую себя стесненным во всех отношениях, и мои переживания грубейшие. Но мне хочется скоротать время до всенощной, и я расскажу Вам по порядку все, что со мной здесь случилось.
Перед моим окном море, дымится пароход, раскачиваются несколько превосходных шкун. Налево я вижу старинные стены крепости, внизу снуют богомольцы, будто толпа людей на большой улице. Сейчас большая монастырская чайка села на подоконник, поглядела на меня и задумалась над всею этой жизнью внизу.
Это маленький оживленный городок, и отсюда монастырь должен поразить всякого своим устройством, здесь, почти у Полярного круга. Но я приехал сюда не с парадного крыльца, а пришел с черного хода: из отдаленного Голгофского скита. Напомню Вам архипелаг Соловецких островов. Самый большой остров из группы —Соловецкий (окружность более ста верст), на этом острове и расположен самый монастырь; к юго—востоку два острова Муксалмы, где помещается монастырский скот; на юго—запад два небольшие острова Заяцкие и, наконец, к северо—востоку большой остров Анзерский.
Вот на этот—то последний, отдаленный от монастыря (пятнадцать верст) остров я и прибыл с богомольцами. Странники помолились немного на берегу в Покровской часовне и поехали дальше к Соловецкому острову, а я остался один, предпочитая переночевать тут, в Голгофском скиту, и попросить монахов доставить меня в Соловецкий монастырь.
Странники уехали, а я один стал подниматься на Голгофу, довольно высокую гору, на вершине которой и находится скит.
Скажу Вам: мне было как—то не по себе. Эти странные белые ночи на Белом море, общение с богомольцами, рассказы, моряков о их жизни в льдах, где единственной поддержкой им служит бог, настроили меня против желания серьезно. Я размышлял о примитивной, стихийной душе, какою она выходит из рук бога...
Когда мы ехали по морю, старый кормчий рассказывал о промысле на тюленей на льдинах. Он повествовал мне всю дорогу, как их промысловые артели уносит в океан на льдине и как они прощаются там со всем земным и живут одной только верой в бога... Одним словом, я настроен был серьезно, и меня очень смущала встреча с реальным выражением этой веры. Как Вам это выразить? Ну, вот я никогда не говорил с монахами, я знаю, у них какие—то свои обычаи, устав, хитрость...
Помните, мы с вами ездили в Череменецкий монастырь? Мы походили в саду по дорожкам, побывали в церкви, что—то разговаривали с монахом. И все. Мы удовлетворили свое любопытство, и монахам не было до нас никакого дела, будь хоть мы с Вами их злейшие враги. Но тут совсем другое дело. Никто не ходит в монастырь от заднего крыльца. Зачем я пришел к ним, кто я такой? Я не богомолец, туристы сюда не ездят, ученые тоже. Кто я такой? Зачем я сюда забрался? Мне кажется, я кого—то обманываю, хочу отвечать неподготовленный урок.
И вот так я вступаю в длинный, довольно темный коридор, соединяющий кельи Голгофского скита.
Я буду писать Вам подробно, фотографически верно.
Меня окружают люди в черной одежде, в клобуках, оглядывают меня подозрительно с головы до ног. Я тоже оглядываю себя и ужасаюсь. Несколько недель, проведенных в глухих местах, сказались на одежде: высокие сапоги совершенно грязные, куртка в смоле от лодки, изорвана, котомка (вещи свои я отправил на Соловецкий остров), в которой гремят пустые патроны. Но вместе с тем покрой одежды, мои приемы культурные. Я не богомолец, не помор... Кто же я? Меня спрашивают об этом.... Какой стыд! Я говорю: по усердию... богу помолиться. Конечно, никто не верит. Тогда я отыскиваю глазами настоятеля и, предполагая его в седом старике, одетом в красивую складчатую мантию, подхожу к нему и в ужасе вспоминаю, что нужно как—то особенно просить благословения, но как, я совершенно забыл.
— Вы отец настоятель? —спрашиваю я, очень смущенный.
— У нас нет настоятеля, есть строитель, здесь скит,—отвечают мне.
Между тем монахов прибывает все более и более, каждый новый оглядывает меня с ног до головы, каждый спрашивает: откуда, как? Всем отвечаю: с Летнего берега, по усердию, богу помолиться —и все изумляются и не верят, потому что только самые бедные, самые несчастные богомольцы решаются переплыть на лодке восемь —десять верст открытым морем. Наконец один из монахов, без бороды и усов, с какой—то особой монастырской улыбочкой приглашает меня идти за ним. Мы поднимаемся во второй этаж и входим в просторную келью, разделенную надвое перегородкой: очевидно, спальня и приемная. В спальне я вижу образа, перед ними развернутую священную книгу, у другой стены —совсем узенькую кровать. В приемной несколько стульев, широкая софа с прекрасными шелковыми подушками. Догадываюсь, что я у строителя. Монах усаживает меня на софу, улыбается и говорит ласково:
— Моя келья прохладная, не так, чтобы как—нибудь.
Я отвечаю строителю такой же улыбкой.
— Как ваше имечко—то святое? —спрашивает он меня.
Я называю. Он улыбается, я тоже улыбаюсь, рассматриваю его и замечаю, что он через свою улыбочку наблюдает меня хитрым и дельным глазком. Как бы избавиться от этой недостойной святого места перестрелки? Мне приходит в голову объяснить ему просто, что я от Географического общества, забрел сюда случайно, по дороге в Лапландию. Тогда, думаю я, мне можно не притворяться н не очень усердно посещать службу.
— Вы как же сюда пожаловали, по усердию ли... или?..
— Я, батюшка, от Географического общества, занимаюсь изучением жизни поморов и вот заехал сюда... и по усердию... конечно, конечно... по усердию...
— От Географи—и—ческого? —улыбается он.—Но ведь у нас, на Соловецких островах, никакой же географии нету.
Этого ответа я никак не ожидал. Я принимал строителя скита за образованного человека, но вот после отрицания им географии... что же мне делать? Я вдруг принялся объяснять монаху, что у них удивительная география, что нигде в мире нет такой географии; я называю географией и попавшуюся мне на пути осушительную канаву, и хорошее обращение монахов с животными, и мужество монахов при бомбардировке монастыря англичанами в 1854 году, и признанную всеми святость жизни преподобных основателей. Я увлекаюсь, говорю восторженно и под конец речи хочу учесть эффект.
Та же улыбочка, тот же недоверчивый дельный глаз изучает меня.
Чтобы окончательно его убедить, я вынимаю из кармана бумагу с печатью Географического общества и передаю ему. Улыбочка сходит с лица, он читает и говорит с уважением:
— А все—таки от ам... ам... амператорского общества. Хоро—о—шее дело, хоро—о—шее. У нас бывают гостеньки хорошие, сла—а—вные. Вот было раз, я тогда в просвирне служил. Вышел прогуляться на кладбище, погодку бог дал хорошую, хожу себе между могилками. Вижу, господин стоит у плиты в аполетах, смотрит на нее, а она бе—е—лая: чайки задрызгали. Я подбежал, принес метлу, воду, обмыл, метлой стер, подрясником протер. Он и читает. А я подхожу к нему: «Как,—говорю,—ваше имечко—то святое?» —«Алексеем,—говорит,—меня зовут, управляющий дворцом государыни Марии Федоровны». Так вот! Вот какие гостеньки хорошие бывают.