Так проходит день, полный событий, неожиданных встреч, но «Ольги» все—таки нет. Я жду ее весь день до ночи, свищу, мне отвечают английские и норвежские траулеры, но «Ольги» нет. Наше свидание не состоялось, и, полный самых грустных размышлений о предстоящих скучных, одиноких днях в океане, я спускаюсь вниз и засыпаю в своей койке, тщательно заколотив отверстие к крысам.
ГОРНИЙ ВЕТЕР
Я не имел понятия, что значит в море перемена ветра; если бы я мог предчувствовать, что значит в Ледовитом океане ветер с земли, «горний ветер», то в ожидании его как бы .скрасились последующие скучные дни в море.
И вот утром матрос мне говорит внизу в каюте:
— Ветер горний, сюд—вест, посмотрите, какая краса!
Я поднимаюсь наверх и не узнаю моря. Солнце ярко сверкает, и туман бежит клочками, как разбитое войско, ни малейших следов волны, только медленное дыхание, будто грудь спящего человека. Где—то далеко в синеве белеет чайка, как последний оторванный кусочек вчерашней океанской пены. Но главное —ветер, ласковый, родной. Я вдыхаю и ясно чувствую запах сена, цветов, тут, в океане.
—Чувствуете,—говорю я штурману,—аромат?
—Еще бы,—отвечает он радостно,—берегом пахнет. При этом ветре всегда в океане берегом пахнет.
Берег дышит на нас ароматом,—и штурман поверяет мне свои мечты. Ему бы хотелось больше всего поселиться на берегу, где-нибудь у озерка, и ловить рыбу.
Я его поддерживаю, правда же хорошо.
Мы мечтаем об озерке и удочке и смотрим, как на носу, на фоне синего теперь океана, рыбаки сидят на опрокинутых ведрах и чистят уже третью тысячу пудов рыбы. Они бросают в море головки мелкой рыбы, и они там в воде зеленеют и светятся, манят акул, а трал захватывает их, вынимает из моря на палубу.
И как это странно: мечтать о лужице и удочке на берегу в виду целого океана воды. Но что же делать, пахнет берегом, такое свойство аромата земли.
—Я уже сделал первый шаг,—говорит штурман,— женился...
—И лучше стало?
— Много лучше. Теперь уж я знаю, куда приеду, зачем приеду. А бывало, выйдешь на берег и пустишься, ка-ак шальной олень. Напоят тебя, оберут. В одной рубашке приползешь к кораблю на четвереньках. Наверх уж лебедкой поднимают. Да в наказанье другой раз лишат берега. А как моряку без берега!
Я смотрю сверху на Матвея и не могу не улыбнуться ему. Ветер с земли и аромат ничуть не волнуют его, он по—прежнему спокойно чинит трал, но здоровье так и выпирает на его красное курносое лицо, и он без мысли улыбается, просто от теплого ветра.
—Ну, а ты, Матвей, женат?
—Не-ет...
—А как же?
—А так, мне и без бабы хорошо. Путаться с ней. Денек, два побыл на берегу —и в море. В море хорошо всей грудью дышишь. Ишь, благодать какая!
И он вдыхает аромат воздуха.
Но всем, кроме Матвея, хочется на берег, всех волнует этот береговой ветерок. И все делают намеки капитану. Не хватает веревочек для починки трала. Провианта мало. Машинист что—то толкует о масле. Капитан мрачен: соли нет, рыба портится, а лов хороший.
—Да что вы, сговорились, что ли, все? —восклицает он и, мрачный, спускается в трюм.
—Сходи, сходи,—смеется юнга,—я тухлую рыбу наверх положил, понюхай.
Из трюма капитан появляется еще более мрачный, но с готовым решением.
—Сюд—вест! —говорит он штурвальному.
Пароход повертывается и полным ходом летит в ту сторону, откуда дует ароматный береговой ветерок.
ГЛАВА 5
АНАРХИЧЕСКАЯ КОЛОНИЯ
СЕВЕРНЫЙ ОРЕХ
Из разорванных утренних туманов показывается черный Мурман, будто старик с седой бородой.
Мы теперь в ближайшем соседстве с Норвегией; самое слово Мурман происходит от норвежского Норман. Наш пароход быстро бежит навстречу этому старому деду, одиноко стерегущему здесь, в Ледовитом океане, наши зеленые поля и города. Туманы поднимаются выше и выше, и вот перед нами не старик, а древний окаменелый слон свесил громадный хобот в океан и пьет воду. Кожа старая, землистая, слежавшаяся в складки. Но утром, когда солнце разгоняет туманы, и камень живет. Черный лоб краснеет, разглаживается, приветствует, радуется, как только может радоваться старый окаменелый слон. Теперь мы уже различаем в складках скал белые клочки снега, последние следы недоверия на морщинистом лбу.
— Красиво? —говорю я капитану,
—Что красиво?
—Эти горы... и все... так...
Капитан думает, что красивым можно назвать только берег, усеянный селами, городами, зеленеющий, но черный Мурман... камень... без малейших признаков жизни...
—Красивая земля,—не очень искренно соглашается он,—но что в ней, пустая.
—А море! —говорю я, указывая на спокойные валы зыби, от которой у скал непрерывно взлетают высокие белые фонтаны.
— Да, море... море... да...
Я заражаю его, привыкнувшего ко всему этому, своим интересом к этой новой для меня природе... Он вглядывается в берег, будто увидел его в первый раз. Но через минуту вспоминает, что у него какая-то практическая цель, нужно что-то погрузить, выгрузить, забывает о красоте черных скал над океаном и дает условный свисток. Горы откликаются, высылают из трещин лодку, другую, третью...
— Тут целый флот!
—Это еще что,—отвечают мне,—а бывает, народу глядеть не переглядеть, считать не пересчитать, растянутся по морю, что лес, облепят пароход, что мухи.
Лодки —большею частью те знаменитые мурманские «шняки», на которых промышленники выезжают далеко в океан ловить рыбу и постоянно гибнут на них. Это те шняки, которые на Севере служат символом русской культурной отсталости и постоянным предметом насмешек соседей-норвежцев. Между шняками попадаются и красивые, похожие на античные суда, «елы», более совершенные лодки, но и то уже оставленные норвежцами, применяющими теперь безопасные палубные боты.
Лодки и елы тесным кольцом окружают пароход, стучат друг о друга. Здоровенные поморы прыгают из одной в другую, то ругаются, то хохочут: всем хочется раньше попасть на пароход. Взбираются на палубу, ворочают бочки. Одному великану, я вижу, не терпится; он, не дожидаясь помощи машины, поднимает бочку на борт и... бух! —лодку внизу заливает наполовину водой... Общий хохот.
Здоровая, веселая, свободная жизнь, совсем незнакомая жителям средней России и даже тем деревенькам Беломорья, которые расположились на Летнем берегу против Соловецкого монастыря. Сюда, на Мурман, ездят только те поморы, которые живут на западном берегу Белого моря, которые, собственно, и называются на Севере «поморами».
— Хорошо! —говорю я нашему капитану.
— Ничего,—отвечает он,—народ хороший. Грубоваты только. Да это ничего. Северный человек —орех, его раскусить нужно.
— Поезжай к ним,— советует старик,— посмотришь. Через, неделю пароход придет, и уедешь.
— Не-де-лю!
—Что тебе неделя, все равно веку идти.
«В самом деле,—думаю я,—что такое неделя, а для сравнения с Норвегией, в которую я поеду, хорошо побывать среди этих великанов, потомков новгородских дружинников». Беру свой чемодан и спускаюсь вниз.