— Ну, как же теперь пальчики?
— Я, может быть, и не достоин видеть все,—сказал ученый человек,—а только вот словно бы ладонная мякоть виднее стала...
— Разжимаются? —скоро спросил Никон.
— Не говорю, что прямо разжимаются,—строго остановил его нездешний человек,—а ровно бы чуть-чуть ослабели, ладонь показалась.
— Ослабели, ослабели! —подхватил Никон, будто и дожидался только этого,—вот и народ ослабел.
— Воля! —молвил нездешний.
— Воля Божья,—осмелился ответить Никон Дорофеич,—воля, я так понимаю, земля; чем больше земли, тем крестьянину свободнее.
— Воля волей, а суд судом,—сказал нездешний.
И опять Никон изумился: как мог этот чужой человек отгадать все его мысли.
— Больше воли, строже палка,—сказал он.
— Мне палка не нужна,—ответил ученый.
— И мне не нужна,—сказал Никон.
— Стало быть, кому же палку сулишь?..
— Кто не слушается, вот у меня...
— Окоротись,—перебил ученый,—а знаешь ли ты из Писания: взявший меч мечом и погибнет. Палка нужна, а кто же той палкой бить станет?
Чуть подумал Никон Староколенный и сейчас же ответил:
— Царь, помазанник Божий; он один может наказать нас после Бога.
Сказал это так ясно, так твердо, словно «Верую» прочитал. А погода за это время разошлась, дождь перестал, и пояснело. Расходиться нужно было, но Никону Дорофеичу дорог был этот человек,—не часто такие люди встречаются.
— Нынче суббота,—сказал он,—перебудь у меня, я баню тебе истоплю. Скажи, как зовут тебя и откуда ты?
— Зовут меня Тихоном, а сам я из Руссы, печник. Ежели я тебе не помешаю, то переночую с радостью; видишь, как глину размыло, дождем напитало мхи, а дорога в Руссу дальняя и вся глиной да мхами.
Для гостя хорошо истопил Никон баню и вместе с ним попарился. После бани, поужинав, сели в красном углу, оба в чистых красных рубашках, в белых подштанниках, с очками на носу глядят в одну и ту же книгу —Библию, читают и толкуют по ней жизнь нынешнюю.
Далеко уже за полночь был у Никона с Тихоном такой разговор.
— Ежели в земле воля, а в царе сила,—спрашивал печник Тихон, —то отчего же теперь у нас слабость?
— Я царя не виню,—молвил Никон,—ежели царь плох, то не иначе, как за наши грехи.
— Мы виноваты в царе,—согласился Тихон,—а кто же из нас виноват?
Это сразу понял Никон и ответил:
— Обманули царя! Вот что, Тихон, мог бы я правду царю сказать, то упал бы в ноги: «Государь! вели мне дать двести палок, бей меня до смерти; повинный ложусь, только чтобы с меня началось, и бей после меня владык, и попов, и учителей, и купцов, и чиновников, и мужиков, всех бей, вороти назад свою строгость».
Усмехнулся Тихон-печник.
И, развернув Библию, прочитал, как говорил пророк Илия Ахаву-царю:
— «Жив господь Саваоф, пред которым я стою, долго ли будешь хромать на оба колена?» Бот как нужно сказать, вот каким голосом нужно с царем разговаривать. Но найдется ли на Руси такой человек смелый и не самозван чтобы, а богозван, где он, такой человек?
— Я!
Поздний был час. Тишина в избе. Голос был ясный, отчетливый в душе Никона: «Я!»
— И не самозван чтобы, а богозван, главное, чтобы не самозван,—говорил Тихон.—Где он, такой человек?
— Я! —был голос Никону, но гостю он не открыл.
Тихон-печник закрыл книгу, помолился и уснул, а утром никто не видал и не слыхал, как он встал, оделся и пошел домой в Старую Руссу.
IV
Был у Никона пчельник, и сад яблоновый рассажен был, и в саду между яблоньками, еще молодыми, разделывались грядки для овощей. С весны задумал Никон обнести это место можжевеловыми колышками и каждый день в свободные часы ставил новые колышки, когда три, когда четыре, когда пять. Но с тех пор, как побывал в гостях на Кладовой Ниве печник из Старой Руссы, остановились белые колышки. И было еще заведено у Никона, чтобы каждый день корчевать пень, два, три. Теперь и эта остановилась работа, выросла зеленая трава вокруг пней, и черные, обугленные, подготовленные к корчевке пни в зеленой траве стояли, как монахи в миру.
Все это видела Анна Ивановна, и то, что Никону Дорофеичу казалось началом нового, ей представлялось концом всякой жизни: слабела и слабела на глазах хозяйская рука. И главное —канава остановилась, а мох только и ждал, чтобы стала вода. Мох седой далеко вокруг нивы, на сотни верст лежит, на нем сосенки курносые в рост человека и березки корявые могут только расти. И седые головы мха словно пододвинулись к ниве, когда стала канава. Слабела и слабела хозяйская рука. Никон Дорофеич об одном только и думал теперь, как бы отвергнуться. Не о том, как попасть к царю, не о том, что говорить ему, думал Никон Дорофеич: разве думали пророки об этом? Отвергнутся они от земных уз —и ходят по воздуху, отвергнутся, и огонь небесный является в свидетельство их речей нечестивым царям. Об одном, как бы отвергнуться, только и думал теперь Староколенный. Тяжко ему теперь стало со своими мыслями быть на людях, сбил он себе наверху из досок келью, стал уединяться туда для молитвы и чтения. Полюбил образа и кресты старинной работы, всю пустыньку свою увешал ими, пил чай без сахара и ел одни корочки. Чаще и чаще ночевать стал в своей пустыньке, и там ему виделись сны, полные значения, как и у древних пророков.
Привиделось однажды Никону, будто стоит он против кузницы и смотрит на образок Спасителя, работы Ивана Алексеевича Сухого, и, как бывает во сне, чувствует, непременно ему нужно оглянуться назад. Обернулся он и видит: живой Спаситель стоит перед ним, в одной руке одежда, в другой —хоругвь о двух кончиках.
— Веруешь? —спрашивает Спаситель.
— Верую, Господи! —сказал Никон.
И во второй раз ответил Никон твердо: «Верую!» В третий тоже хотел сказать твердо и вдруг смялся: была туча назади его, обнимающая полнеба; раньше он думал, что это настоящая туча, а теперь разглядел, что вся она из грешников, и у каждого из них дощечка с, грехами, и все до одного теперь свидетелями смотрят. И он смялся в третий раз и ответил:
— Ты, Господи, знаешь, помоги мне.
С этим проснулся. Хотел тут же идти лошадь запрягать, ехать в Новгород исповедоваться священнику и на исповеди открыться, что видел живого Христа. Что-то удержало его, и поездку он отложил до пятницы. В четверг под пятницу снится ему опять, будто он в Петербурге казенным десятником; рубашка на нем новая, штаны новые, картуз городской, сапоги блестят вычищенные, фартук белый, жилетка, часы и цепочка серебряные. Идет он казенным десятником мимо дворца, а с балкона государь Александр Второй подзывает к себе. Государь огромного роста, во всех орденах, лицо строгое.
— Ты казенный десятник? —спрашивает государь.
— Точно так, ваше царское величество,—ответил Никон.
— Десятник, знаешь ты свою обязанность?
— Точно так, знаю, ваше царское величество!
— Ну, так ты ее выполни, слышишь, ты свою обязанность выполни, выполни!
Три раза повторил государь «выполни» и строго, во всей царской полноте приказал это.
Очнулся Никон в своей пустыньке и первое, что увидел,—любимый образок Спасителя, помолился на образ и трижды поклялся выполнить свою обязанность. Из окошка виднелась изгородь, можжевеловые колышки окружали до половины пчельник и сад; возле последнего колышка пень стоял с воткнутым в него топором. Никон посмотрел на этот топор, спустился вниз, вынул топор и вошел в избу. Анна Ивановна обрадовалась,—думала, точить он хочет, за работу принимается, и подает ему брусок. А Никон стал на лавку, со всего маху воткнул топор в матицу и говорит:
— Будь свидетельницей, Анна Ивановна, и дети мои, будьте свидетелями: ежели Никон Дорофеич свою обязанность но выполнит, срубить ему этим топором голову.
В страхе спросила Анна Ивановна:
— Какую обязанность?
— Про то мне знать! —ответил Никон и пошел запрягать лошадь.
Был день базарный и время года, когда много бывает на базаре снетков и сушеных ершей, и все, кому нужно дешево купить, запасаются. Анна Ивановна выпросилась у мужа ехать с ним вместе покупать рыбу. И поехали муж с женой вместе на одной телеге, молча: она снетки покупать, он —к царю. Когда выбрались из мхов, и засверкали впереди золоченые главы Юрьевского монастыря, и Никон помолился и словно чуть повеселел,—Анна Ивановна осмелилась: