А около рудника уже ястребами кружили конные стражники. И рвались, и ворочали кровавыми глазами лошади. Грызли железные мундштуки. Сверкало оружие. В казармах, разрываясь, играла труба. Вскакивали полусонные, утомлённые солдаты. Злобно выдёргивали из «пирамид» ружья. Яростно ругались. Сверкал на тачанке пулемёт, и пулемётчик сосредоточенно затягивал ленту.
Машина остановилась возле рудника. Из кабины выскочил руководитель — высокий, худой поляк. За ним офицер и несколько жандармов.
Руководитель заложил руки в карманы и ровной походкой, как укротитель в клетку ко львам, пошёл на-гора. Остановился около толпы и, уловив момент, когда оратор замолчал, звонко и с искусственным спокойствием воскликнул:
— Что это такое? Марш по местам!
Но возмущённо заревели люди:
— Чёрта лысого!
— Вон!..
Тогда руководитель ласково и мирно заговорил:
— Ребята! Что это такое? Бунт? Бунт тогда, когда враг угрожает любимой родине? Не годится! Бросьте. Мирно давайте...
Осёкся. Прямо в лицо бросил ему Митька:
— Мирно? Мирно, гад, говоришь? А этих зачем привёл, если «мирно»? — указал на жандармов.
— В шурф его!
— Хватит с ним болтать!
— Сюда его! — схватили руководителя.
— Это что?! Это что, мерзавцы? — крикнул офицер, — прекратить!! По местам...
Не договорил, упал с разбитым угольной глыбой черепом.
Выстрелы... Синие мундиры смешались с толпой. И через несколько минут обезоруженные, окровавленные жандармы уже валялись на земле.
— С «Наклонной» демонстрация идет!
— Поднимай флаг!
Высоко заколыхалось красное знамя.
— На улицу!
— Да здравствует революция!
От дружного «ура» задрожали окна. Толпа бросилась по ступенькам. Снизу защёлкали выстрелы стражников. Упал шахтёр, который нёс знамя. Но знамя подхватил Алексей. Падали и катились по ступенькам рабочие.
Но выстрелы не смогли остановить шахтёров.
Через малое время всадники уже убегали в закоулки. Шахтёры с песнями двинулись навстречу демонстрантам с «Наклонной».
А по улице, тяжело отбивая шаги, тихо и угрожающе шли солдаты.
Тускло сверкали штыки...
Вышли из переулка на мощёную большую улицу навстречу демонстрантам рудника № 3 (вторая часть двигалась к демонстрантам с «Наклонной»).
— Стой!
Остановились — грудь к груди — шахтёры и солдаты.
— Ряды — сдвойся!
Молодой офицер в погонах поручика ледяными, холодными глазами уставился в шахтёров. Выдержал паузу и поднял руку. Выкрикнул, отбивая каждое слово.
— Сию же минуту прекратить неурядицу, выдать зачинщиков и — марш по местам.
— Вперёд, товарищи!
— Смелее!
— Не пойдём!
— Своего требуем.
- Вперед!
— Р-расходитесь! Стрелять будем!
Старый, изможденный шахтёр кричал солдатам:
— Братцы! Товарищи! Неужели же в нас будете стрелять? Посмотрите же на нас, — разве разбойники, висельники мы? Мы лишь жизнь свою улучшить хотим... Солдаты, братцы!
— Расходитесь!
— Вперёд!
— Да здравствует революция!
— По бунтовщикам пальба! Шеренгой... рота...
Пауза... Страшная, долгая пауза... Кто-то воскликнул:
— Братцы! Неужели вы будете стрелять?
Залп. Дым. Крики. Несколько шахтёров в агонии корчатся на земле. Старый шахтёр затыкал ладонью рану, из которой чёрным фонтаном (чёрным, как и жизнь шахтёрская, как и уголь) бьёт кровь, и хрипло стонет:
— Солда... ты... что вы делаете?
Упал. Разъярённо и решительно, с грозными выкриками толпа движется на солдат.
— Пли!
Новый залп. Трупы. Кровь. Стон. Ещё и ещё залпы...
И тогда толпа с неистовым ужасом, с болью, отчаянием и яростью бросается в закоулки, во дворы — везде, где есть выход. Из закоулков вылетают всадники. Свистят, впиваясь в тело, нагайки, сабли... Падают, корчатся, царапают в предсмертных муках землю шахтёры.
— Вынь патроны!
Снова защёлкали затворы. Задеревеневшие, бледные солдаты с тоскливыми, полными ужаса глазами смотрели в землю. Сзади тихо всхлипывал:
— О-споди боже мой... Д-да что же это такое?
— Служба, — вздохнул бородатый с ефрейторской нашивкой на погонах...
Каждый из солдат чувствовал, что отныне эти трупы, эта кровь навеки чёрной завесой окутают их жизнь.
Каждый из солдат чувствовал, что отныне он — палач. И где бы ни был он, чтобы ни делал, но эти трупы, эта смерть до смерти не дадут покоя.
— Молодцы, ребята.