Мы встретились с Никитой в центре, и он сразу обнял меня так, словно не видел целый год. И я позволила крепко сжать себя, позволила быть этому простому, человеческому объятию. Впервые обняла его в ответ, прижавшись лицом к его плечу. Он здесь, он реальный, его можно потрогать. Я чувствовала тепло его тела, запах его туалетной воды и нежность сильных рук.
К черту проклятия, к черту чувства к духу. Я найду способ, как освободить его. И себя. Он отправится туда, где и должен быть, а я получу возможность быть счастливой. Даже если для этого придется заставить себя полюбить нелюбимого человека.
Никита хороший и заботливый. И пусть он не накрывает меня одеялом, пусть не утешает в минуты отчаяния, но это временно. Когда мы будем жить вместе, я получу это все и пойму, что сделала правильный выбор. Потому что и выбора-то нет.
Я не хотела ни о чем думать. Я насильно отключила мысли и слушала Никиту, крепко сжимая его пальцы. Смеялась над его шутками, шутила в ответ, улыбалась на его улыбки.
Он привел меня на старый причал, и мы долго стояли на высоком мостике, обнимая друг друга, как два потерянных влюбленных. Я смотрела на спокойную реку, на темнеющее небо и ощущала кожей приятную прохладу. Слезы подступали к глазам, но я держала их в себе. Часто моргала, задерживала дыхание.
Мне хорошо. Мне должно быть хорошо.
Никита точно видел, что из ледяной глыбы я превратилась в заинтересованную девчонку. И пусть его прикосновения все ещё не вызывали дрожи в коленях, пусть поцелуи были пусты и бессмысленны, я была вся здесь. А чувства придут со временем. Мне нужно только позволить им быть. Нужно открыться и впустить в душу человека, который так рвется туда.
Именно этого и хотели родители.
Мы гуляли очень долго, выпили несколько кружек кофе, поели уличной еды и много разговаривали. И только когда время перевалило за полночь, меня начало отпускать. Ваня не виноват. Он такой же жертва, как я и все мои бабушки. Только мы получаем освобождение, а он нет. Он вынужден нести вину через поколения, с пониманием, что выхода нет.
Он не заставлял меня приходить в этот дом, принимать наследство и жить там. Возможно, он и рад бы остановить это, но не знает как.
Я сказала Никите, что мне пора домой, позволила проводить себя до машины и поцеловать на прощание. Нет смысла строить личную жизнь, пока не будет решена главная проблема. Я не могу обрекать мужчин на гибель, а себя на вечное одиночество. Я должна узнать правду и остановить это. Даже если для этого мне придется надеть старинное платье и увидеть мир глазами той, с кого все началось.
Я подъехала к дому и ещё минут десять смотрела в темные окна. Я знала, что он ждет меня, но не торопилась заходить. А ещё знала, что он не будет ворчать, и почему-то от этого стало грустно.
И снова — тишина, темнота и молчащие зеркала. Я прошла в комнату, включила свет и замерла в ожидании бунта. Но лампочки, треща под потолком, продолжали гореть. Я не знала, что делать: пойти искать ответы на чердак, позвать Ваню или лечь спать, и разобраться со всем на свежую голову. Последний вариант показался мне самым подходящим — думать на эмоциях было сложно.
Я двинулась к кровати и полпути резко остановилась. Тепло. Совсем рядом. Он был здесь, в комнате. Я чувствовала его. Это не объяснимо, но я могла поклясться, что Ваня в комнате. Вдали от зеркала, чтобы я его не видела, но мне не нужно было его видеть.
Между нами образовалась какая-то связь, и теперь я могу его чувствовать. Но важнее другое — он здесь, значит, он не обижен на мой резкий тон и бегство. Только разговаривать он не готов, и я не хотела заставлять его. Вернулась к двери, выключила свет и легла в кровать. Завтра. Все завтра.
Утро началось в тишине и одиночестве. Ваня, видимо, обиделся или просто не хотел разговаривать со мной, а я не звала его. Быстро позавтракала и пошла на чердак. Так или иначе, но я узнаю правду. Даже через свой самый сильный страх перед пауками.
Я взяла метлу, к которой ни разу не прикоснулась за время жизни здесь. Мысленно понадеялась, что метла самая обычная, и я не улечу на ней, как Маргарита из романа Булгакова. Но все же решила проверить в коридоре, где нет окон. Села на черенок метлы, подождала пару секунд, услышала легкий смешок где-то рядом, и встала. Мне вот совсем не было смешно — от этого дома можно ожидать все, что угодно, даже летающих метел.
И вот я оказалась на чердаке. С Верой было как-то спокойнее даже с выключенным светом. Но чего я боюсь? Я покосилась на лестницу — вдруг Ваня захочет мне отомстить за что-то, и закроет меня здесь? И умру я тоже в этом доме, попаду в его зазеркалье и будем мы куковать оставшуюся вечность вдвоем, пугая новых жильцов. Да не, бред какой-то. Но уже хотела крикнуть вниз, чтобы он не закрывал меня, а потом остановилась. Зачем подкидывать ему идеи?
Аккуратно пробралась к выключателю и щелкнула им. Лампочка несколько раз неуверенно моргнула, но все же загорелась тусклым желтым светом. Да уж, в болезненном бреду я плохо оценила масштаб катастрофы, а сейчас свежая голова издавала тревожные звоночки. Вот в левом углу такой толстый слой паутины, что если я попаду туда, то никогда не выберусь. И наверняка там живет кто-то большой, страшный, с огромными зубами. Я поежилась и отвернулась от угла.
Сделала шаг вперед к пыльному сундуку. Что-то рядом зашуршало, и я сделала два шага назад, едва не провалившись в люк. Может, ну его? Не знаю я тайну, да и ладно. Зачем мне в этом копаться? Наверняка, шуршали мыши, а это мой второй страх после пауков.
Соберись, тряпка! Ты не боишься древнего духа, способного убить тебя ночью подушкой, но трясешься, как желе рядом с паутиной. Это всего лишь маленькие такие паучки, которые наверняка разбегутся, едва ты коснешься паутину метлой. Я почти заплакала, представляя, как они разбегаются. По мне. И даже начала ощущать, что по руке кто-то ползет, и быстро, не глядя, смахнула это рукой.
Держа перед собой метлу, как оружие, я сделала два шага вперед. Цель — вон тот сундук, откуда Вера вытащила платье. Я подошла ещё ближе, остановилась под лампочкой. Протянула метлу и ткнула сундук. Никого. Ни мышей, ни пауков.
Все, я готова. Смахнула метлой пыль и паутину с сундука, черенком поддела ручку и открыла ящик. Трусливо, озираясь по сторонам, заглянула внутрь. В сундуке лежала одежда. Двумя пальцами я подвинула платья, какие-то старые колготки, жилетки, и на самом дне увидела книгу или альбом. Бордовая кожаная обложка смотрела на меня, я на неё. Потянула руку, пожалев, что не взяла перчатки, и прикоснулась к прошлому. Но брать не торопилась, будто боялась узнать что-то, что мне не понравится. Но что могло быть хуже проклятия?
Я вытащила тяжелый, толстый альбом и вернулась под лампочку. Конечно, лучше спуститься вниз и посмотреть при хорошем свете, но я не хотела, чтобы Ваня видел это.
Придерживая альбом одной рукой, я открыла первую страницу. На ней оказалась фотография той девушки в коричневом платье. Только она была в другом наряде — в светлом длинном платье с пышным подолом. Волосы собраны в пучок, только возле лица свисают кудрявые локоны. Какая же она красивая! Если меня так нарядить и сделать прическу — я тоже такой буду?
Я пролистнула дальше, и замерла. На фотографии эта девушка была с другим мужчиной. Высоким, с гордой осанкой, одетым в военную форму того времени. Они стояли рядом, но не возникало сомнений, что они не просто так фотографировалось вместе.
Снимков с другим мужчиной было несколько, потом пошли фотографии маленькой девочки в разные периоды жизни. На пятой странице снимки закончились. Странно. Такой большой альбом и кучу свободных страниц. Перестали фотографироваться или что? Хотя, там началась Первая Мировая война, возможно, не до съемки было. К тому же, фотографирование в те времена не пользовалось такой популярностью, как сейчас.
Я долистала до конца, но не нашла ничего интересного, кроме пустых зеленых страниц. Интересно. На портрете девушка с Ваней, на фотографиях с другим мужчиной. Возможно… И это логично. Ваня погиб, она вышла замуж за другого и родила дочь. Получается, что мужчина с фотографии — мой далекий прадед. Я снова открыла снимки — вроде чем-то на отца похож, но может и самовнушение.