Гомбо не видел боохолдоев, хотя и ощущал их присутствие. В свои недавно исполнившиеся двадцать два года учеником он был способным, но опыта ему явно недоставало.
До могил, без всякого порядка там и сям разбросанных меж деревьев, они не дошли десяток шагов. Баташулуун бросил свой мешок в траву и аккуратно поставил таган с водой возле старой осины.
— Разведи огонь.
Гомбо принялся шарить в темноте, отыскивая сухие ветки, а Баташулуун сел на землю под деревом и закрыл глаза. Этого Гомбо видеть в темноте не мог, но готов был поклясться собственной жизнью: заарин закрыл глаза.
Когда костер запылал, а вода в тагане на треножнике вот-вот должна была закипеть, Баташулуун велел Гомбо раздеться и подойти. Тот снял халат и встал напротив найжи, опустив смиренно глаза.
— Твой дух-помощник по-прежнему Хаара Баабгай (Бурый Медведь)?
— Я не знаю, богдо. Я видел Медведя в последний раз полгода назад, когда мы вместе призывали его.
— Это плохо, — покачал головой Баташулуун, — без сильного помощника тебе не вернуться из мира духов… Но вот же он!
Заарин подскочил с места легко, как подросток. Он указывал куда-то за спину Гомбо. Тот повернул голову, но ничего в темноте не увидел.
— Кто там, богдо?
Баташулуун подошел вплотную. Лицо его в отблесках пламени показалось Гомбо незнакомым, зловещим. Мерещились звериные усы под носом, глаза горели красным, а сквозь губы, казалось, проступали мощные клыки хищника.
Гомбо вспомнил, что дух-помощник заарина — страшный сибирский Тигр, по-бурятски «Бар», последний раз которого видели в окрестностях Иркутска лет сто назад. Русские казаки с шутками и прибаутками затравили зверя ради одной только шкуры, которая потом висела на стене их управы, покуда ее не поела моль.
Но один тигр все ж таки остался. Сам Гомбо никогда его не видел, но говорили, будто богдо Баташулуун, когда хотел, мог превращаться в этого страшного хищника. Может быть, и теперь он превращается в него?
Гомбо захотелось сбежать, не оглядываясь, продраться сквозь осинник к Аллахе и дальше в улус…
— Ты не видишь? — спросил заарин после двух или трех минут изучения испуганного лица молодого шамана.
— Нет, — ответил тот, пряча глаза.
— Ты НИКОГО здесь не видишь? — повторил вопрос заарин.
— Нет.
— Полгода назад ты был близок к тому, чтобы прозреть. Ты уже почти видел. Я думал…
Вдруг без замаха заарин нанес Гомбо хлесткую пощечину. Тот пошатнулся, но на ногах устоял.
— Чем ты занимался все это время, хонзохон?!
Гомбо поднял глаза.
— Ты прогнал меня, найжи, — сказал он с обидой. — Ты перестал меня учить! А то, чему уже научил, я чувствую, как вода, утекает сквозь пальцы.
— Мы возвращаемся в улус, — после паузы спокойно сказал Баташулуун.
— Почему?
— Ты не готов.
— Но я хочу это сделать!
— Ты погибнешь.
Потрескивали ветки в костре да булькала закипевшая вода, и более — ни звука. И вдруг где-то рядом над самой головой Гомбо заухала сова. Молодой шаман шарахнулся в сторону, закрыв голову руками. Баташулуун рассмеялся.
— Ты трус, и это дает тебе шанс выжить… ладно, подойди ко мне.
Гомбо остановился в двух шагах.
— Ближе.
Тот сделал еще шаг.
— Еще ближе.
Заарин не сдвинулся с места, пока ученик не подошел вплотную. Они были одного роста. Баташулуун сжал его щеки ладонями и уставился глаза в глаза…
Сколько это длилось, неизвестно. Молодой шаман, казалось, утонул в черных колодцах глаз заарина, и тогда тот перенес пальцы на его затылок, а большими что есть силы надавил на глазные впадины ученика. Вскрикнув, тот потерял сознание, и заарин позволил его телу опуститься навзничь в мокрую от вечерней росы траву.
Когда Гомбо пришел в себя, он, не открывая глаз, почувствовал аромат дорогого табака. Такой курил только заарин. Ламы из Китая и Монголии, минуя таможню, делились с ним табаком и чаем. И это был их лучший товар.
Открыв глаза, обращенные в небо, Гомбо увидел потускневшие звезды и понял, что скоро рассвет. Выходит, он несколько часов пролежал в беспамятстве, раздетый до пояса, на влажной, холодной земле, однако холода не чувствовал и голова не болела. Ничего не болело, напротив, появилась легкость во всем теле и сила, невиданная, не сравнимая ни с чем.