— Хонзохон! — недовольно произнес он, с гримасой отвращения выдыхая дым в потолок. Вероятно, от процесса он ожидал чего-то большего, впрочем, курить не перестал…
Джина твердо решила не прислушиваться больше к тому, что происходило под окнами, а спать, когда ожил ее сотовый. Девушка посмотрела: звонил ее родной дядя Василий Шарменев, пятидесятилетний мамин брат с Ольхона. Был он по виду чистый бурят, низкорослый, плотно сбитый, со скуластым круглым лицом и раскосыми глазами, черными как угли. По деду с материнской стороны он был потомственный черный шаман. Посвящения, впрочем, не принимал. Но в наше время шаманское посвящение — довольно редкое, экзотическое явление. Однако по обе стороны Байкала слава о нем распространилась как о сильном практикующем боо. Помогал он всем нуждающимся без исключения, довольствуясь тем, что давали, а потому не бедствовал, но и не нажил богатства. В Иркутске, в Улан-Удэ, а тем более в Москве он давно сколотил бы капитал своим талантом, в том числе и врачевателя, однако…
«Овес к лошади не ходит», — говаривал он с усмешкой и оставался дома, в скромном двухэтажном особнячке на краю Хужира, а страждущие со всей России за полгода записывались в очередь к нему на прием.
— Привет, Женька! Как у вас дела? — спросил дядя Вася.
— Ты разве не знаешь, что деревня сгорела?
— Знаю, мать говорила… Я вот зачем звоню. Помнишь старый осинник за вашей школой?
— Помню, конечно, только его теперь нет.
— Как нет? — В голосе дяди племянница услышала волнение, даже испуг. — Куда ж он делся?
— На его месте новый корпус лицея начали строить. Вырубили осинник.
— Тогда все ясно, — сказал дядя Вася после паузы, — и про пожар, и про гром с молнией…
— Что тебе ясно?
— Ясно, что пророчество исполнилось и Он восстал, — в задумчивости произнес Василий Шарменев. — Я это почувствовал, но подумал, что, может быть, ошибаюсь… Лучше бы ошибся. Девяносто девять лет прошло. Ровно девяносто девять лет…
— Я тебя не понимаю, — заволновалась Джина. — О чем ты?
— Это не важно. Значит, так, Женя, вам с мамой нужно срочно приехать ко мне на Ольхон. Я попытаюсь нас всех защитить!
— Дядя Вася, какой Ольхон? Мама же работает, не поедет она никуда.
— Шут с ней, с работой! Жизнь дороже! Я завтра же вас…
В этот самый момент в трубке затрещало, загудело, и связь оборвалась. Джина тут же попробовала перезвонить, но узнала, что «абонент временно недоступен». Странно, сотовая связь с Ольхоном в последние годы вроде бы наладилась…
Девушка оставила в покое мобильник и задумалась. Говорить ли маме о звонке брата? Хотя голос Василия показался Джине вполне трезвым, девушка решила, что все-таки он был пьян, а потому нес ахинею про осинник и какого-то неизвестного ей человека, который восстал через 99 лет.
Джина усмехнулась. Она решила ничего маме не говорить. Конечно же, дядя Вася «набурханился», с ним это случалось не так уж и редко.
Между тем разговор под окном продолжался, и Джина снова невольно прислушалась.
— …в большинстве своем в детях дворян, переживших октябрьский переворот, культивировалось воспитание того же пресловутого быдла. Почему? — вопросил Сергей Кузнечихин.
— Чтобы не выделялись на рабоче-крестьянском фоне, — предположила Наталья Лунева.
— Чтобы не репрессировали, — добавил ее муж.
— Именно! — порадовался Сергей сообразительности Луневых.
— Ерунда! — вмешалась его жена. — Моя бабушка Мария Павловна, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, потомственная дворянка, до гробовой доски оставалась интеллигентной женщиной!
— О ней я и хотел рассказать для примера…
— Ты считаешь, что и Мария Павловна тоже… — Возмущенная Анна Кузнечихина не договорила.
— Тоже-тоже! — Сергей захохотал.
— Да я сейчас тебя убью! — объявила Анна. Вероятно, выпила она уже достаточно для смертоубийства.
— Я всего лишь хотел рассказать о Бальмонте! — торопливо уточнил Сергей.
— При чем здесь русский поэт? — не понял Лунев, зато Анна поняла, рассмеялась.
— Это валяй, — сказала, — это почти что и не про бабушку.
— Очень даже про нее, царствие ей небесное, — продолжал Сергей. — Когда мы с Анной познакомились, я учился в Московском институте кинематографии на заочном и только-только открыл для себя Серебряный век русской поэзии. Наизусть стихи шпарил, как по писаному…