Тогда Гомбо ускорял шаг, находил дом посимпатичней, останавливался, рассматривал детали отделки и трогал теплый чугун ограды. Это помогало. Гладкий, покрытый черным лаком чугун был самым надежным доказательством реальности происходящего.
Он не знал, сколько шел — может, пять часов, а может, всего час, когда понял, что оказался у цели. Откуда взялась такая уверенность? И этого он не знал.
Дом, перед которым он остановился, отличался от остальных, и не только тем, что построен был в форме юрты. Одна его половина была чистенькая, свежевыбеленная, а другая — вся закопченная, обгорелая, с двумя овальными чистыми пятнами. Гомбо подошел ближе. Это были не пятна, а портреты. На одном взлохмаченный злой старик, до сердитых глаз заросший седой бородой, на другом старушка с аккуратно прилизанными, тоже седыми волосами, глаза которой так и лучились добротой и пониманием. Глядя на эту бабушку, хотелось уткнуться лицом в ее колени, ощутить запах чистой, выцветшей от многолетней стирки юбки и какого-то глубочайшего сочувствия, не нуждающегося в словах, и плакать. Ни о чем конкретном. Просто плакать, чувствовать ее руку на своей голове и знать, что вместе со слезами из души уходит скверна… Жаль, у Гомбо никогда не было такой бабушки, тем более и она, и злой старик черты лица имели вполне европейские…
Ощутив спиной чей-то взгляд, Гомбо обернулся. На скамейке у дома напротив сидел человек лет под шестьдесят, с вполне обычной наружностью, с хорошим умным лицом. Сельский учитель, недавно вышедший на пенсию, должно быть.
— Вы что-то ищете? — спросил он со спокойной улыбкой.
— Да, ищу. Как мне попасть в город? Где я вообще нахожусь?
— Попасть в город? Это вы скоро узнаете сами. А находитесь вы… — (Улыбка у него, конечно, хорошая, но она уже начинала действовать Гомбо на нервы.) — Это вы тоже скоро узнаете сами. Или не узнаете, что, впрочем, значения не имеет.
— Как это — не имеет значения? — спросил озадаченный Гомбо. — Что тогда имеет?
— Дом, напротив которого вы стоите. Ведь вы хотели спросить про него?
— Про него? — удивился Гомбо, но тут же и понял, что пенсионер прав. — Да. И еще портреты. Кто эти люди?
В глазах мужчины читалось удовлетворение, словно он выполнял то, ради чего был рожден, — ответить на пару вопросов незнакомого путника.
— Этот дом… Когда-то в нем жила большая семья. Но так уж вышло, что половина из нее стали великими грешниками, а вторая половина — праведниками. В свой срок в дом ударила молния, и он сгорел ровно наполовину.
Начитанный Гомбо хотел возразить насчет десяти праведников, ради которых Господь обещал пощадить грешный город, но мужчина его, похоже, и не видел. Как глухарь на току, он слышал лишь свою песню. Возражать было бессмысленно.
— Погибли все, — продолжал он, — а на обгоревшей после удара молнии стене отпечатались портреты бабушки и дедушки, которые были праведниками, но, к несчастью, не сумели воспитать своих внуков в любви и вере.
— Поучительная история, — усмехнулся Гомбо.
— Я не советовал бы вам туда ходить.
— Почему туда нельзя ходить? — спросил Гомбо.
— Я не сказал: нельзя.
— Хорошо. Почему вы не советуете туда ходить? Все погибли, значит, там никого нет.
— Я не сказал, что там никого нет.
— Ясно. В доме кто-то живет.
— Я не сказал, что там кто-то живет.
Мужик начинал бесить Гомбо.
— Какого анахая вы морочите мне голову, уважаемый?
Гомбо уже готов был врезать промеж его добрых глаз, когда услышал шорох и повернулся на него. Непонятно откуда взявшийся ветер трепал выцветшую детскую распашонку, сиротливо висевшую на веревке во дворе.
Когда Гомбо снова обернулся, скамейка оказалась пуста. Человек пропал. Отметив этот факт даже с некоторым облегчением, Гомбо отворил скрипучую калитку и вошел во двор. Вблизи дом выглядел еще более странно. Черта между копотью и чистой побелкой была абсолютно прямой. Никаких полутонов: слева белое, справа черное.
Гомбо подошел к портретам и понял, что его так взволновало, когда он увидел их впервые. Он посмотрел на Старика и, не сумев выдержать его суровый взгляд, отвел глаза. Старик был как живой… Черт, да без всяких «как», он был живой, причем продолжал рассматривать Гомбо, даже когда тот от него отвернулся.
Гомбо взглянул на Старушку. На душе потеплело. Непонятно кому и зачем с глуповатой улыбкой он произнес вслух:
— Значит, не все потеряно…
Захотелось войти в дом, и он пошел, но на крыльце был остановлен чем-то или кем-то непонятным. Скорее кем-то. Хотя, может, это был просто ветер. Но он ударил в живот так, что перехватило дыхание. Гомбо сложился пополам и прохрипел единственное, что показалось ему верным: